на этом краю Вселенной жил один Птицелов. как и положено Птицелову – он ловил птиц. не на продажу. не для того, чтобы рассадить их по клеткам. нет, нет. он ловил особых птиц. тех, что нуждались в этом. тех, что не могли уже более летать. им были нужны его теплые руки, его ловкие пальцы, его успокаивающий, убаюкивающий голос. чтобы отдохнуть. чтобы набраться сил. а потом – лететь дальше. Птицелов прощался с ними, светло грустя. он понимал - птица не может без неба. он не может заменить ветер, солнце, пьянящую свободу и экстаз полета. может быть, в глубине души, так глубоко, что даже сам себе в этом он не признавался, он очень хотел поймать птицу, которая останется с ним. сама, по своей воле. хотя он слишком хорошо знал, что это неестественно. но все же… все же… так просто. если бы… Птицелов делал неопределенный жест рукой. мечтать ведь не запретишь. пусть только во сне. пусть только неосознанно. даже не понимая, о чем мечтаешь. в июльской дневной полудреме, из под прикрытых дрожащих ресниц, слушая вдалеке птичьи крики и смех играющих детей, незаметно мечтать, и не думать, не думать, как это нехорошо. но птицы – они ведь птицы и есть. ни больше, ни меньше. были такие, что привязывались к Птицелову, но не могли отказаться он неба. они хотели возвращаться к нему, налетавшись, чтобы отдышаться, чтобы отдохнуть. и Птицелов, может, был бы и этому рад. все лучше, чем совсем ничего. но… они, возвращаясь из неведомых, недостижимых для Птицелова краев, приносили на себе чужие запахи, сложные мечты, капли странных, далеких дождей и отраженное в них незнакомое солнце. это было невыносимо. и Птицелов отпускал всех птиц. отпускал, чтобы они больше не возвращались. но однажды, в позднюю осень, пред первым снегом, когда воздух вздрагивал и позвякивал предчувствием скорой зимы, Птицелов поймал маленького грачонка. он был взлохмаченный, испуганный, недоверчивый. замерзший, перепачканный глиной, с перебитым крылом, спекшейся на ранке кровью, на которую налипли листья и мох. Птицелов принес его домой, отогрел, искупал, промыл ранку, перевязал крыло. и этот край Вселенной засыпало снегом. была холодная зима с долгими тяжелыми ночами. Птицелов и маленький грач сидели у камина и молча смотрели на огонь. долгими, медленными вечерами пальцы Птицелова поглаживали черные, взъерошенные перья, грач вздрагивал и хохлился, щурясь на огонь камина. порой в задумчивости он мог клюнуть Птицелова, но тут же сам этого пугался и Птицелов только смеялся на это. зима была долгой, но и она когда-то должна была закончится. и Птицелов с болью думал о том, что этого грача ему отпускать будет тяжелее, чем всех других птиц вместе взятых. что ему будет не хватать этих больших испуганных глаз, торчащих в разные стороны черных перьев и совместных тихих вечеров у камина. но грач уже совсем поправился. расхаживал по подоконнику, уверенно расправлял крылья и почесывал в задумчивости лапкой клюв. Птицелов со скрытой тоской наблюдал за этим и готовился к приходу весны. в марте он раскрыл окно и сказал грачу, что тот может улетать. на него непонимающе уставились черные блестящие бусинки глаз. давай, давай, - ласково сказал Птицелов и мягко подтолкнул грача. но тот вдруг заверещал, захлопал крыльями, клюнул Птицелова в руку до крови метнулся в глубь комнаты, забившись в темный угол. он никуда улетать не собирался. он смотрел на Птицелова со страхом, непониманием, упреком. как ты можешь? как ты можешь меня отпускать??? я никуда не хочу! мне никуда не надо!!! Птицелов и обрадовался, и расстроился. и даже не знал, что больше. и еще больше расстроился оттого, что так обрадовался, ведь это было неправильно. птица не может без неба. птица не может не летать. но, как бы там ни было, они остались вместе. и сидели рядышком теплыми, короткими вечерами на крыльце. и пахло сиренью. и воздух плыл и плавился предчувствием лета. и Птицелов думал о том, что как же все это хорошо, и ему было немножко стыдно за эти мысли. а грач думал, как же хорошо принадлежать не равнодушному вечному небу, а смертному Птицелову, который тебя любит и такой замечательный, что в глубине души стыдится этого. грач щурился на весеннее солнце и вздрагивал под легкими пальцами Птицелова.