А поначалу-то я спутал изящное воровство с профессиональным блядством. И потом только почувствовал огромную разницу, сравнив со знакомыми мне блядями. Даже в мелочах, да хоть в том простом движении, которым они расстегивали мои брюки: блядь это делала деловито, споро и равнодушно, не обращая никакого внимания на коробящее слух легкое ширхание молнии; воровка это делала всегда бесшумно, таким незаметным, неуловимым движением, что я никогда не успевал опомниться, прежде чем оказывался целиком в нежной власти этих маленьких, ловких рук. И хотя я всегда ее ждал, она приходила каждый раз незаметно. И она всегда крала у меня тот миг, когда мы сплетались, словно тропические лианы, и я находил себя уже в постели, в самом эпицентре пожара. Точно также она стащила у меня в самом начале ту грань, за которой начались наши уже отношения, тот мой полуоборот ей вслед, то, с чего началось. Я искал это потом. Перерыл все свои бумаги, покопался в ящиках памяти, но все было тщетно, она это украла и бросила куда-то в свой вечный бардак, где разноцветные гладкие камешки фантазий валялись (по ее словам – «лежали») в одной куче с засушенными листьями неизвестных мне деревьев, конфетными обертками, нотными тетрадями, словами на вполовину понятном мне языке и непарными ажурными чулками. И я порой находил в ее вещах то осколок чьей-то мечты, то погасшую, сорванную кем-то отчаянным, с неба звезду. Я пытливо интересовался у нее, откуда то и это, гадая про себя о том, кого она уже успела обокрасть за свой недолгий жизненный путь, она же безалаберно пожимала плечами и легкомысленно улыбалась: «Не помню. Какая разница?» И тогда я малодушно думал, что также она будет относиться ко всему, что украла у меня. И это одновременно задевало меня, но и утешало. У меня она тащила все подряд, как неутомимая сорока. Ее ласковые руки юркими рыбешками ныряли в мои карманы, вслепую пересчитывали мелочь душевных потерь, поглаживали стертые лица на старых, смятых фотокарточках, выуживали невнятные записи на забытых манжетах, обрывки каких-то будничных мыслей и рабочих размышлений, выгребали подчистую крохи моей жизненной философии, часть которой я выносил, как дитя, а часть мне вбили десятисантиметровыми гвоздями прямо в подкорку. Она ощупывала тишком подкладку моего пиджака, совала свой носик в мой бумажник, мой пейджер, мой паспорт, мои черновики и исписанные оборотки. Мне даже не сосчитать, сколько всего украла у меня эта паршивка! Она украла даже мой опыт, и когда я обнимал ее, меня била такая дрожь, будто каждый раз я впервые обнимаю женщину, и я готов был молиться в тот святой момент первого поступательного движения, как будто никакого чувственного опыта до нее у меня не было. Она украла несколько моих железобетонных принципов и сломала их, шутя, как некрасивые игрушки, закинув после обломки куда-то в чулан. Ее отличали как неутомимое любопытство до меня и всего моего, так и абсолютное пренебрежение своей властью надо мною. И это было ее основным отличием от бляди. Блядь в своем блядском эгоизме и душевной деревянности никогда меня не чувствовала, не понимала, мною как человеком не интересовалась, но всегда боролась со мной за какую-то эфемерную власть, силу и право, доказывала мне что-то постоянно, то свою привлекательность и женское всемогущество, то свою обольстительность и свой рок, то свой ум и жизненную опытность. У нее были свои теории сексуальной совместимости и расширенная классификация оргазмов, она сразу вычисляла наметанным глазом, с кем из самцов на случке она словит кайф и в какой именно позе. На большее ее не хватало. По нашим фригидным временам, впрочем, и этого много. И, честно слово, как блядь она весьма и весьма ценный экземпляр. А моя маленькая воровка при всей своей нежной расторопности и глубокой чувственности порой проявляла удивительно трогательную неосведомленность о тех или иных аспектах физической любви, словно вечно незаживающая ранка на девственной плеве. Но самое интересное, что моя невинная воровка сумела обокрасть даже самую из всех моих блядей! Плутовка стянула то небольшое место, что блядь занимала в моей душе и чуть большее пространство, что она занимала в моих умственных размышлениях о несовершенстве мира. Даже это она утащила! И мне теперь совершенно нечего предложить бляди, даже хоть какого-то мужского интереса (сперто), да и сама блядь нынче меня абсолютно уже не интересует даже просто в человеческом смысле. Я благодушно взираю на ее похождения, которые когда-то меня задевали, потом раздражали, а теперь – мне безразличны, иногда дружелюбно шлепаю ее по заднице, что она воспринимает как жест заигрывания, как обычно ни черта не чувствуя истинного к себе отношения. Полено оно и есть полено. А моя прелестная воровка покинула меня. Да-да, эта чертовка обокрала меня, обчистила до нитки и была такова. Но я не держу на нее зла (это она тоже уперла ко всему прочему). Но каждый вечер я прихожу в этот отель, в наш номер, я раскладываю то, что ей так нравилось, в надежде, что она когда-нибудь за этим придет. Я приношу в номер мужские сказки и мужской мед, утреннюю тяжелую росу и дымчатые цветные сны, бумажные кораблики из луж моего детства и школярские шпаргалки по физике, птичьи перья с рассказами о дальних странах и резные фигурки из камня - много чего из того, что она с такой детской радостью таскала у меня. Я стою у окна, я жду ее, прислушиваюсь к шагам в коридоре, хотя прекрасно знаю, что момент ее прихода я, как всегда, пропущу. Я сажусь на кровать, опускаю голову на свои такие бесполезные без ее тела руки, я прислушиваюсь к гулкой пустоте в своей груди, и словно издалека я слышу, как где-то, на другом краю бесчувственной земли, в ее теплых ладонях бьется мое украденное сердце.