Первое, что я увидел, открыв глаза – ее затылок… Она лежала на животе, обняв подушку двумя руками, моя нога, согнутая в колене, лежала на ее ягодицах. Ей это нравилось, мне это нравилось. Это вроде как подчеркивало, что она – моя. Она никогда не любила отстраняться. Никогда я не слышал от нее что-то вроде «отойди, подвинься, ты меня задушишь, мне так неудобно, убери руки-ноги» и т.д. Я прислушался к ее ровному, глубокому дыханию, вдохнул запах ее волос – они пахли нагретой постелью, еще только золотящимся утром и чем-то слабо уловимым, далеким, будто из детства, когда-то очень знакомым, а впоследствии забытым. Пока я лежал и пытался вспомнить, что же это за забытый запах, я, наконец, понял, что уже не могу ждать ее пробуждения, что уже соскучился, уже хочу увидеть ее глаза, услышать ее голос, ощутить (в который раз!) вкус ее губ... Я коснулся пальцами ее волос, открытой шеи, провел по плечу, и ниже, огибая все впадины и выямки – спина, талия, бедра, подсунул ладонь под нее, под теплый, безмятежный низ живота, услышал ее вздох сквозь утреннюю дрему и улыбнулся – все как всегда. Что бы в мире не происходило, какая погода не стояла бы на улице, в какой точке земного шара мы бы не проснулись – на мои руки она всегда реагировала одинаково – неизбежным взаимным откликом. Земля может сойти со своей оси, но не может быть такого, чтобы она не откликнулась на мои прикосновения, не ответила на мой поцелуй, осталась равнодушна к моим ласкам. Она сонно заворочалась и повернулась ко мне, не открывая глаз. Я поцеловал дрожащие ресницы на правом, потом на левом глазу, мягко сбирая с них спящие ночные тени. Она солнечно улыбнулась и потянулась губами к моим, но я приложил к ним указательный палец и неожиданно серьезно спросил: «Танюша! Ты очень знакомо пахнешь. Но я не могу вспомнить, что это. Признавайся – чем ты пахнешь?» Она тихо засмеялась, прижалась ко мне и, сквозь смех, зашептала: «Я пахну твоими забытыми детскими мечтами… я пахну твоими первыми эротическими снами… я пахну…» Я не дал ей договорить эти невозможности, целуя ее, как сумасшедший, как моряк, три года не заходивший в порт, как в первый, как в последний раз, как самый обычный влюбленный мужчина.

Мы тогда много разговаривали в постели. В смысле, мы почти все время были в постели. Где – либо разговаривали, либо любили друг друга. Много. Нечеловечески много. Тогда было такое время безумное, у меня была возможность по работе часто бывать в ее городе, часто бывать в этой снятой старомодной квартире – целиком как будто из 70-х совковых годов: с плотными темно-зелеными шторами, ванной с идиотски-розовым кафелем, с югославской «стенкой», в которой тускло блестел хрусталь и даже с ковром на стене (кто еще до сих пор держит ковер на стене?!).
Любил ли я ее – не скажу. Мог ли я ради нее поменять свою жизнь – наверно, нет. Значит, не любил. То есть, я никогда никому пафосно не скажу – «я любил ее». Говорят, что не бывает любви большой и маленькой, и что единственная единица измерения этого чувства – жертва. Чем ты можешь пожертвовать ради своей любви, именно столько твоя любовь и стоит. Видимо, моя любовь не стоила ничего. Но то, что это была лучшая женщина в моей жизни – в этом я могу поклясться чем угодно. А также в том, что она меня любила. И мне не надо было для этого никаких доказательств, и жертв с ее стороны я не мог допустить. Я просто это знал. Она любила так, что у меня кружилась голова, и я не понимал, что делаю, как делаю, зачем делаю и почему мне с ней так ненормально, так пугающе, так необычайно хорошо… И все-таки однажды я спросил у нее:
- Ты меня любишь?
Я задал ей этот вопрос в первый и последний раз. Больше я никогда у нее этого не спрашивал. Не было необходимости.
- Конечно, - спокойно ответила она.
- По-настоящему?
- Как умею.
- Значит, по-настоящему