Только помни, что она против тебя почти ребенок. Помни, что ей совсем недавно было очень плохо. Помни, что ты ни в коем случае не должен причинить ей боль. Помни, что ты никогда не сможешь быть с ней, так как с ней надо быть. Помни, что она такая…Такая… Ох, какая же она… Черт! Я должен был что-то помнить! Я должен был… Я был… Я же помнил…

Я мог бы просто замереть и смотреть, смотреть, не решаясь коснуться, но у меня так мало времени, у нее так мало времени, оно меня торопит нарушить тишину, чтобы раздались эти звуки, прозвучала эта мелодия, прекрасней которой нет. Только бы у меня были достаточно теплые руки, чтобы ей не было холодно даже мгновенья, чтобы она вздрогнула не от холода, не от грубости кожи недоверчиво и вопросительно, а от долгого ожидания именно такого прикосновения – счастливо и по-родному.
Как она звучит… Как… Вот если коснуться легонько здесь и в ответ такой мелодичный высокий отзвук – немного жалобно, немного по-детски, так беззащитно, так, что хочется ее обнять, и укрыть, и баюкать. А если провести по струнке нежно вот так, то звук будет мягкий, женский и совершенный настолько, что хочется услышать его снова, и снова, и снова, и… Стоп. Ведь если провести вот так, вдоль, по гладкой поверхности, то звук получится низкий, полный, будоражащий, сводящий с ума, как же… И снова легко-высоко-чуть жалобно, как всхлип, и снова – серебристый смешок, так пленительно и мелодично, мягкое совершенство, ласковое, теплое, на любимых губах, растекается, течет, втекает, в меня, в мои уши, в мои пальцы, вибрирующий ее звук в кончиках моих пальцев, нестерпимо щекочет и жжет, мне невозможно остановиться, она что-то шепчет, что могут войти, но все уже поздно, нельзя остановиться, слыша, как она звучит, нельзя не касаться, зная, как извлекать эти звуки, нельзя не сходить с ума от этой мелодии, нельзя, нельзя…
Самый божественный и трепетный момент слияния, это моя молитва – самая истовая, самая отчаянная, самая безумная, притормаживая скачущее на бешенной скорости сердце, я же могу остановиться, я должен остановиться, я могу замереть, чтобы прожить, пережить, раскрошить на мелкие кусочки этот момент, прочувствовать его всем существом, вжиться в это по все нервные корешки, балансируя на тонкой грани, как канатоходец, я так могу, но она не может. Она вся нетерпеливая, она просит, она требует, она впивается в мою спину ногтями, не давая мне приподняться на локтях, она хочет сразу меня – мгновенно и всего, до самого основания, а я уже не слышу ни просьб, ни жалоб, ни протестов, я уже не слышу ее оглушающий звук, я держу этот звук в своих руках, я играю с ним, как с бабочкой, он течет у меня в крови, он играет моей кровью, взрывается шампанским, вздувает вены, выступает каплями пота, бьется во мне, подо мной, надо мной – этот звук, этот необычный, удивительный, восхитительный звук, как же она звучит…
Я услышу ее стоны и вскрики, когда ко мне вернется слух. Когда она расцепит свои вдруг слабые руки, раскинет их в стороны, она будет как тряпичная кукла, как расплавленный воск, она будет вся мягкая, безвольная, притихшая, вспухшая, теплая, ничего не понимающая, вся-вся безраздельно моя.