…Юра стоял в темном коридоре перед дверью с номером 213. Он не знал, как он здесь оказался и что это за место. В некотором полусонном недоумении, он нажал ручку двери, и она легко поддалась. В номере было также темно, как в коридоре, но из огромного, во всю стену окна светила луна и миллиарды крупных, как в южном детстве, звезд. Юра подошел к окну и прикоснулся кончиками пальцев к стеклу, которое показалось ему странно теплым, как будто с той, противоположной стороны кто-то отогревал его своим живым дыханием. За спиной он не услышал, а почувствовал по легкой вибрации воздуха чьи-то бесшумные шаги; не обернулся, но весь напрягся, обратившись в слух. Он пристально смотрел вперед, но не видел того, что в окне. Юра пытался разглядеть того, кто стоял за его спиной. Он ничего не понимал, но чувствовал, что этот кто-то – ему знаком и не желает ему зла. Скорей даже наоборот. Но почему-то Юра не мог обернуться. И продолжал стоять в лунном свете, неподвижно, безмолвно, чувствуя кончиками пальцев слабое, дрожащее тепло от оконного стекла. Человек за его спиной снова пошевелился, сделал еще один шаг и приблизился к нему вплотную. Тогда Юра понял, что это - женщина. И не просто женщина. А очень знакомая. Давно знакомая. Глубоко и близко знакомая. Как слепому знакомо на ощупь лицо своего давнего спутника жизни. Но Юра не мог вспомнить ни имени ее, ни звука голоса, ни черт лица. Все, что он знал – это его женщина. Женщина, которая принадлежит ему, но он ее не знает. Или не может вспомнить. Он знает и помнит всех женщин на свете, кроме той, что стоит у него за спиной, но которая ближе и дороже всех, а он не может ее вспомнить. Его ласково обнял чуть головокружительный запах духов, а вслед за ним, почти мгновенно – руки – такие родные, такие знакомые, такие… В памяти, словно откуда-то из самых глубоких провалов, всплыло имя «Танюш». Всплыло не как имя даже, а как привычный набор звуков, как звательный кусочек души, как в иноязычном лепете ребенка из чужой страны вдруг всплывает на ясную поверхность универсальное слово «мама». Юра закрыл глаза и расслабился. Он услышал далекий разговор, словно бы сквозь плотную ватную стену, он увидел размытые черты, словно бы в запотевшем от пара зеркале ванной комнаты. Танюша. Так сложно, что проще не бывает. И сквозь запах духов проступили прозрачными, едва уловимыми слоями оливковый запах масла на ее коже, полынный запах ее шампуня, солнечно-парниковый запах ее тела, от которого Юру бросило в тропический жар – горячий, влажный, лихорадочный.
- У нас есть время? – Юра всегда выделял самое важное на конкретный момент.
- Пара часов, - тихо отозвался знакомый голос, - пока он спит.
- Кто?
- Тот, кому мы снимся.
- Это сон?
- Сон.
- Не твой и не мой?
- Да.
- Кто он?
- Не важно. Он будет спать еще два часа. Несколько фаз поверхностного и глубокого сна. Он вспомнит утром только отрывки.
- А я?
- А ты не вспомнишь ничего.
- Так не может быть.
- Ты никогда ничего не помнишь. Мы встречаемся здесь почти каждую ночь. В его снах. Но утром ты ничего не помнишь. Ты даже не пытаешься что-то вспомнить. К тебе сны не приходят, а чужие – не для твоей памяти.
- А ты помнишь?
- И я не помню, - родной голос стал грустным, - Но мне он расскажет. Отрывки. Но всегда мне рассказывает.
Юра развернулся. Пара часов – у него не было времени на ревность и расспросы. У него было слишком мало времени для этих послушных, безвольных губ, для этой шелковистой кожи, с неглубокими порезами на подвижных пальцах, для этих тонких волос, для этой выгнутой шеи, для этого затылка, покорно лежащего в его ладони, для каждой из пульсирующих жилок, каждой из душистых впадинок, для такой знакомой тяжести в руках, таких знакомых форм, фактур, дрожи, изгибов, взлетающих и опадающих движений. Спешить не поспешая, чтобы успеть насытиться, пресытиться, пропитаться, как простынь пропитается терпко-мускусным запахом, этими ощущениями, которые утром он не сможет вспомнить (он и не попытается их вспомнить!), и даже утренняя эрекция ему ничего об этом – чужом сне с его женщиной – не скажет......