Она стояла на подоконнике, босыми ступнями ощущая старую облупленную краску и лбом и коленкой упираясь в стекло, смотрела вниз. Молчала. Двигалась изредка, осторожно, когда неровным дыханием через запотевшее стекло становилось невозможно рассмотреть дерево далеко внизу прямо под ногами. Через открытую половину окна в комнату врывался ветер и дождь, и лучи заходящего солнца. Она стояла, закусив губу. Смотрела вниз. В комнате за её спиной играла музыка и оглушительно звонил телефон. В комнате был совсем другой мир. Большим пальцем правой ноги она сосредоточенно стряхивала облетевшую краску на пол. И смотрела на дерево. Дерево было далеко внизу; совсем близко: на дереве сидела кошка, смотрела вниз.

Стекло окончательно запотело.

Не оборачиваясь, она спрыгнула с подоконника на пол, повернулась, подошла к телефону и взяла трубку.

Тишина.

Музыка заполнила комнату, оставляя пустоту лишь внутри неё. Она улыбнулась в молчащую телефонную трубку. Аккуратно положила её на пол. Медленно, будто погружая в воду, подняла руки, нащупывая мелодию и сливаясь с ней. Застыла.

Танец почти застал её врасплох, но в последнюю долю секунды она подчинилась рваному ритму, наполняя движением и смыслом своё тело, комнату и звучащую мелодию, распахнутое окно и ветер, нерешительно колеблющий лёгкую ткань занавески. Сплетала и расплетала руки, мгновения и сны ясным узором жизни. Просто и понятно, и молчала кошка, сидящая на дереве, и молчал телефон.

Она танцевала.

Она очень любила смотреть вверх.

Смотреть на облака или на звёзды, смотреть сквозь прищуренные веки или спутанную ветром паутину листвы и ветвей. На отражение неба в лужах и в своих зрачках. Смотрела на людей, часто и подолгу. Спокойно и задумчиво. Люди думали, она чего-то от них хочет, что-то сказать или, может быть, попросить. Люди восхищались ею и даже иногда предлагали чем-нибудь её угостить. Иногда она соглашалась. И смотрела вверх. Люди улыбались и думали (немного даже гордясь собой), что спасают её от голодной смерти. Она не возражала. Она просто смотрела им в глаза. С благодарностью, – казалось им.

И она уходила от них, шла по улице, как обычно. Мягко подпрыгнув, взбиралась вверх по стволу.

Она сидела на дереве. Смотрела вниз.

Ему часто снился один и тот же сон.

Он бежал куда-то из последних сил, больше всего на свете боясь опоздать. Сбивал прохожих с ног, протискивался сквозь толпу, открывал бесконечные тяжёлые двери, взлетал вверх по ступенькам, сбиваясь со счёта, сбивая дыхание, последним усилием открывая последнюю дверь, застывал на пороге. Пустая комната, распахнутое окно и ветер, нерешительно колеблющий лёгкую ткань занавески. Телефонная трубка возле аппарата на полу. Он устало опускался на пол, брал трубку в руки и, прижимая её к уху, жадно вслушивался.

Тишина.

Но каждое утро, проснувшись, он забывал этот сон. Оставался лишь тонкий привкус ощущения, тянущий к себе, словно магнит.

Он постоянно пытался вспомнить это ощущение. Но не мог. Неясное воспоминание преследовало его, стало навязчивой идеей. Иногда он вдруг вскакивал с места и начинал бесцельно бродить по комнате, слепо шаря в воздухе руками. Люди думали, что он сходит с ума. Одни говорили, что это наследственное, другие – что у него большая трагедия в личной жизни. Он ничего не замечал. Он ложился спать, и каждое новое утро становилось ещё более невыносимым.

Ночью кто-то мягко коснулся его руки. Он открыл глаза. На краю постели возле него сидела кошка и внимательно смотрела ему в глаза.

Сон.

Он открыл глаза, включил свет. В комнате никого не было.

Он встал и подошёл к столу. Осторожно взял в руки телефонную трубку и поднёс её к уху.

И улыбнулся.