Не умели эти создания жить ни стаей, ни стадом, ни табуном, не объединялись в группы по предпочтению лугового клевера - сену, высушенному под светилом августа. Никому не подчинялись - легко затеряются в смеси облаков и тумана, и если, мелькнет силует едва слышным отголоском подкованного железа или едва видном отблеском умных черных глаз, то вряд ли ты будешь искать дальше: сквозь мхи леса или бетон города, то по блеску фонарей, то по мерцанью светлячков - лишь отражение в бензиновой луже или скудном ручейке: моргнешь и исчезнет. Только и останется видеть себя с удивленными глазами и перекошенным ртом: на завтра работа, и молоко для кофе скисло, поворот на юго-запад и предпоследняя поездка на метро. Забудется, как Новый Год в четвертом классе и первый рассвет. Проморгал. Потому что не ищут то, что приходит само.

Я не успевал повернуть голову, потому что проносились они очень быстро, со скоростью пули, мчались, не касаясь влажного грунта: грязно-рыжего песка с примесью белесых осколков камней, проносились нечеловеческой скоростью, так что зрачок успевал лишь уловить белую полосу в пространстве, как на размытом кадре: густую, молочную полосу, расчерченную на горизонтальные проседи пара в воздухе. Но я знал, что это - белые лошади. И что одна из этих лошадей - моя.

Чернила на обратной стороне запястья расплываются, а я прижимаю большой палец к пульсу и, как в детстве, шепчу одними губами свое заклинание. Едва-едва, чтобы звука не вырвалось в мир людей, но и не осталось бы в моем, во вне шепчу, как бывает шепчешь чему-то неодушевленному, когда почему-то очень больно и душат слезы: ну, я не знаю ... дереву, например, или дивану. И отбивается зло. Белая лошадь уводит и путает. Но это тайна: я про нее только Птице рассказал, а теперь жалею - не убережет Птица тайны, развеет по ветру, слишком уж чувств у нее много, у моей Птицы, захочет подарить кому-нибудь спасение.

Вот тогда я ее точно удавлю. Ночью. Подушкой.