В субботу ваш покорный слуга, в числе прочих, был приглашён в тульское именьице графа Льва Николаича. Ехали со всеми удобствами, не на каких-то трясучих перекладных дрогах, но в знатной карете с гербами родного университета. В поход отправился лишь цвет университетского сообщества, настоящие толстовцы и толстовки, согласные в выходной проснуться в то время, когда даже птицы ещё продирают глаза. В окнах проносились сёла, поля, пашни, крестьяне с большими улыбками на плоских лицах и прочее гумно. Вообще, сколько-нибудь примечательных происшествий в дороге не случилось, разве что проверили раз подорожную. Пассажиры оживлялись только на «зелёных» остановках.
Наконец, прибыли. Надо полагать, читатель уже протёр очки в надежде найти тут восхищённое, или остроумное, или разочарованное описание Ясной Поляны. Зря старался. Хотя мне не хочется обижать его, но вот вполне справедливое описание, за которое Чехов бы меня расцеловал: приехали, посетили, уехали. Finita! Всего три слова, и, поверьте, это не из скупости.
Помню школьные поездки в Москву. Тамара Ивановна, классная дама нервического характера, расстроенного работой в детской колонии, прибегала в класс посреди урока. Глаза её сияли неземным пламенем, иссохшие губы подёргивались в предвкушении радостных слов. «Ребята! Завтра мы едем гулять в Москву!» Видно, для неё в этой фразе было столько же смысла, как в Манэ, Тэкел, Фарес. Её энтузиазм заражал скорее гонореи. Тряска в вонючем пазике, шатание по Красной площади, затем осмотр витрин Охотного ряда – вот и всё гуляние. А вечером какой-нибудь «Дядя Ваня», которого восьмиклассникам могут показывать либо палачи, либо самоубийцы.
Этим лирическим отступлением я вовсе не хочу принизить обиталище нашего драгоценного писателя. Только пользы от посещения Ясной Поляны, кажется, было не много. Мы располагали жалкими полутора часами в месте, где «не насытится око зрением». Любимая скамейка Толстого, предметы быта, полянки, где трава прикидывается версальской, близлежащая деревенька, принадлежавшая графу – всё это требует внимательнейшего рассмотрения. Одних философических мыслей при созерцании аккуратного зелёного холмика над великим прахом, проклятым церковью, может набраться целый воз. Festina lente! А тут эти полтора часа.
Однако кое-что я всё же увёз с собою, кроме печатного пряника, да грязи на ботинках. Я понял, что поэзия униженных и оскорблённых гораздо ближе мне, чем вся эта аристократическая белиберда, старающаяся показаться незатейливой. Лев Толстой задумался из скуки, Достоевский – из страдания. В этом их великая разница. Когда писатель уходил на свою знаменитую станцию, он оставил жене душещипательную записку в стиле французских романов. «Душенька, - писало зеркало русской революции, - я ухожу, потому что мне надоела вся эта роскошь, что окружает меня». Подумать только, надоела! Терпел же он целых 82 года. Крепкий характер, чёрт возьми!