Если бы Мамору по-прежнему любил зиму, если бы в восторге глядел он на белые сугробы за своим окном, быть может, он бы не плакал в своей комнате, проклиная каждый день этого времени года.

Октябрьский мокрый снег опустился на город, листья на асфальте размокли и блестели зеркалами в сером свете утра. Подхватив холодный воздух, ветер хлестал по лицу Мамору, рой снежинок налетел на него, запутался в волосах и тут же растаял. Мамору жадно вдыхал свежий воздух, пытаясь обхватить весь мир вокруг себя, поглощая на ходу каждую молекулу жизни, он погружался в эту осень, утопал в ней, и лишь на мгновение поднимался на поверхность своих мыслей, чтобы не потеряться в суете города, чтобы не захлебнуться красотой и не умереть от восторга.
В то утро он и не думал, что этот снег никогда не растает, что этот холод проберется до самого его сердца, покрывая душу изнутри коркой льда.

Зима душила надежду, зима раздражала Мамору.
Он выходил в сад, несколько минут наслаждался белоснежным сказочным миром и вдруг впадал в бешенство от неизбежного холода, от бессмысленной пустоты, от серого неба. Мертвые деревья, покрытые белыми саванами, олицетворяли чистоту смерти, волшебная тишина уже не зачаровывала, она лишь пугала. Отворачиваясь от сияния зимы, Мамору уходил в себя, воспоминания о прошлом едва согревали его, словно тепло от единственной звезды, он отдал бы все, чтобы вернуть детство, которое так внезапно для него оборвалось в тот жаркий полдень. Мамору переносил свои мысли к своему старому дому, к озеру и таинственному лесу, он был счастлив в те дни, его жизнь была наполнена сказкой, любовь родителей грела его сердце, но сейчас он одинокий и жестокий, ненавидел все, что было связано с зимой.

Какой-то чужой, но такой знакомый голос внутри его сознания дал ответ на все переживания.
- Тебя пугает вовсе не зима, а твое одиночество. Тебе больше некому открыться.
-Замолчи,- Мамору не любил, когда кто-то вмешивался в его мысли,- ты ничего не понимаешь, ты никогда не терял.
- Как хочешь. Ты знаешь, что я прав.
Мамору знал, но думать об этом не было сил. Он думал о Хироко и о том, как уберечь ее от надвигающейся опасности, его мучило не столько беспокойство, сколько нестерпимое чувство вины, если бы он ничего ей не говорил, быть может, она вскоре забыла бы о своих страхах и вернулась к обычной жизни. Также его постоянно посещала мысль о том, что Хироко и вовсе не следовало ничего знать, ведь она была такой отчаянной и могла принести беду.
Голос вновь пробился в мысли Мамору и предложил то, от чего он сам постоянно отворачивался.
- Позволь ей разочароваться в тебе, пусть она забудет все это как сон. Пусть она уедет отсюда и никогда больше не вспомнит ни о тебе, ни о Тори.
- Я не могу. Тем более, я вижу, что она уже полюбила меня, хоть совсем и не знает, не понимает, что я за человек. Она смотрит в мою душу с такой надеждой, что мне становится неловко.
- Неужели тебе ее жалко? Она ведь всего лишь ребенок, глупый ребенок, которому показали чуть больше, чем другим.
- Я думаю, что она в этой истории не случайный персонаж.
- Мамору, это не история, не детская игра в прятки. Она может погибнуть, и за собой потянет всех нас. Она не должна была ничего знать. Пока есть время, верни Хироко в привычный для нее мир, развей ее надежды.
- Ей будет больно.
- Ты знаешь, как это делать…
Он вышел из комнаты и вернулся через несколько минут, его всего трясло. Он открыл один из ящиков стола и достал пачку сигарет, открыл дверь на балкон и закурил.
Женщина в белом халате пила кофе и читала журнал, в дверь ее кабинета постучались, она не спеша, открыла дверь, перед ней стоял взволнованный юноша. Через несколько минут, она уже быстро направлялась к комнате Хироко.