Это цитата сообщения МыслЯтель Оригинальное сообщение

Правду о Смоленске должны услышать в Польше и во всем мире

[360x203]
Интервью с Ярославом Качинським.

- Вы не ощущали беспокойства перед визитом брата в Катынь?

- Для меня все это началось тогда, когда под вопрос было поставлено право президента поехать вместе катынскими семьями на ежегодные мероприятия, посвященные памяти убитых польских офицеров. Я подчеркну слово ежегодные, так как каждый год именно 10-го, а не 7-го апреля, как это сделал премьер, организуется поездка на катынское кладбище. Между тем после звонка Владимира Путина Дональду Туску члены его кабинета начали прямо заявлять, что президента в Катынь никто не приглашал, и что его поездка на 70-ю годовщину этого преступления не является необходимостью или обязанностью, а только чем-то вроде непонятного каприза. К моему изумлению под вопрос ставилось право Леха Качиньского участвовать в этих мероприятиях. Признаюсь, хоть атака была курьезной даже по меркам кабинета Туска и его сторонников в СМИ, она не вызвала у меня какого-то особенного удивления, я уже знал, что они способны далеко зайти. Беспокоило то, что они открыто играют на стороне россиян.

- Президент колебался, ехать ли в Катынь?

- Нет, совершенно. Какое-то время было непонятно, как он туда отправится, и как этот визит будет организован. Потом, я не помню когда точно, появилась идея двух визитов: отдельно премьер, отдельно президент. Лех Качиньский должен был поехать с ежегодной делегацией катынских обществ, а Дональд Туск специально на встречу с Путиным. Я хочу особо подчеркнуть, что организатором этой ежегодной поездки было правительство. Президент полетел в Катынь на правительственном самолете. Не президентским: такого нет и не было. Правительство Дональда Туска гораздо раньше отказало главе государства в праве пользоваться "Туполевым". Что знаменательно, только после катастрофы министры и сам премьер начали называть этот самолет президентским. Тем более что президенту пытались отказать в самолете не один раз. Так было перед знаменитым визитом в Тбилиси, когда на Грузию напали российские войска. Премьер Туск хотел отказать Леху Качиньскому в праве лететь правительственным самолетом. Он сдался после того, как президенту Польши позвонил президент США Буш, который тогда горячо поддержал план Леха Качиньского. Дональд Туск испугался быть скомпрометированным на международном уровне и отказался от своих возражений.

- Вы тоже должны были лететь 10 апреля в Смоленск?

- Да. Я не полетел из-за состояния здоровья мамы. Для нас было очевидным, что по крайней мере один из нас должен оставаться при ней. До того даже по ночам мы вместе были в больнице. Естественно, что мне, а не брату, пришлось отказаться от поездки в Смоленск.

- Когда вы видели брата в последний раз?

- В больнице у мамы. Это было в пятницу поздно вечером. Он говорил со мной, с мамой и с президентским врачом, который также на следующий день погиб. 10 апреля в 6 утра Лешек разбудил меня телефонным звонком. Потом он позвонил в 8.20. Я думал, что он уже долетел и звонит из Смоленска. Он очень редко звонил из самолета по спутниковому телефону. Он сказал мне, что с мамой все в порядке и посоветовал мне поспать. Я отлично помню, что он использовал выражение "а то ты развалишься".

- Как вы узнали о катастрофе?

- Признаюсь, к совету Лешека я не прислушался. Я не лег спать, а оделся и собирался пойти навестить маму. Я как раз брился, когда зазвонил телефон. Я был уверен, что это брат звонит из Смоленска. Но я услышал незнакомый голос. Это вроде бы был кто-то из сотрудников министра Сикорского. Потом трубку взял сам министр, я его узнал. У меня не было никаких сомнений, что случилось что-то плохое. Я узнал, что произошла катастрофа. Я сказал ему: "Это результат вашей преступной политики, вы не купили новые самолеты". На этом разговор окончился.

- Ответил ли министр Сикорский на эти слова?

- Нет. Впрочем, кажется, я сам положил трубку. Через 15 минут раздался очередной звонок. У меня была тень надежды, что, может быть, кто-то выжил. Снова звонил Сикорский и категорично заявил, что катастрофа произошла из-за ошибки пилота. Я помню его слова: "Это была ошибка пилота".

- У него не было сомнений на этот счет? Он уже тогда знал, что виноват был пилот?

- Да. Он заявил мне это решительно и недвусмысленно. Сейчас я думаю, что и Сикорский, и сам Туск боялись, что я публично повторю то, что я сказал Сикорскому в первом телефонном разговоре. Но мои мысли в тот момент были направлены только на маму. В ее состоянии она бы не пережила такой страшной информации. Я помчался в больницу и попросил создать маме такие условия, чтобы оградить ее от известия о смерти Лешека. Это было непросто: она лежала в восьмиместной палате. В больнице врачи дали мне успокоительное. Они мне очень помогли. Когда мама была уже в безопасности, у меня осталась одна цель – как можно скорее поехать в Смоленск.

- Кто организовал эту поездку?

- Друзья. Сначала казалось, что это нереально, но благодаря их решимости все получилось. Они арендовали самолет. Аэродром в Смоленске был закрыт, так что мы полетели в белорусский Витебск. До этого меня уговаривали лететь вместе с Дональдом Туском.

- Кто уговаривал?

- Я не помню. Кто-то звонил от премьера. У меня было впечатление, что Дональд Туск решил лететь в Смоленск тогда, когда узнал, что туда лечу я. Возможно, я ошибаюсь, но я так это запомнил. Но с премьером я лететь не хотел. Я полетел с друзьями. Впрочем, в Смоленске мы приземлились раньше Туска. Белорусская сторона повела себя безупречно. В аэропорту нас ждал автобус и легковой автомобиль. Мы сели и поехали в Смоленск. По пути мы почувствовали, что скорость движения снижается. Сейчас я знаю, что наши остановки и медленный темп были вызваны с тем, что нас догоняла делегация с Туском, который хотел обязательно попасть в Смоленск раньше нас. В какой-то момент лимузин с Туском обогнал нас, и только тогда нам позволили ехать нормально. Это была какая-то абсолютная паранойя. Ведь если глава польского правительства соревновался со мной, кто быстрее доедет до места катастрофы, значит, ему было особенно важно там показаться. Извините, но я неспособен даже понять такой образ мышления. Я ехал к телам моих самых близких людей: к Лешеку, Марыльке, друзьям. То, что вытворял тогда господин Туск у меня просто не умещается в голове.

- Вы уверены, что вас целенаправленно задерживали?

- Я в этом не сомневаюсь. Мы разговаривали с водителем. Он говорил нам "nielzja". Но когда мимо нас, не останавливаясь, проехал лимузин с премьером Туском, запрет перестал действовать. Только в Смоленске нас снова притормозили. В одном месте мы начали буквально крутиться по кругу, прежде чем мы добрались до аэродрома, который находится недалеко от центра Смоленска.

- Что произошло, когда вы наконец добрались на место катастрофы. Как к вам отнеслись россияне?

- Нас остановили перед въездными воротами аэродрома и велели ждать.

- Вы долго ждали?

- Я не смогу сказать точно, 20 минут, а может быть и 40. В конце концов нас впустили. Сначала меня отвели на место самой катастрофы. Было очень много людей, расставленные военные палатки, прожектора. Именно тогда мне в первый раз предложили, чтобы я согласился принять соболезнования от Дональда Туска. Я отказался. Потом появился посол Бар. Он советовал мне, чтобы я не смотрел на тела – там тогда было уже только три тела: Лешека, президента в изгнании Качоровского и спикера Путры. Я не поддался на эти уговоры. Что же, я бы не увидел собственного брата? Я пошел туда, где находились останки. Тело моего брата было в очень плохом состоянии, но, разумеется, у меня не было проблем с его идентификацией. Я тогда сделал то, что обычно делается в таких ситуациях. Я не хочу рассказывать об этом подробно. Но я помню это ужасное ощущение холода тела Лешека. Это было ужасно. Рядом со мной были какие-то чиновники. Я сделал одному из них замечание, чтобы он снял головной убор. Он сделал это, вообще, все вели себя безукоризненно.

- Какие вам задавали вопросы?

- Узнаю ли я брата. Я ответил, что, конечно, да. Спрашивали, по каким приметам я его узнаю. Я ответил, что, например, по шраму, который был у Лешека на плече. Это был большой шрам после операции после автомобильной аварии. Они это проверили и вроде бы поверили. Я тогда не знал, что рука оторвана. Они настаивали, чтобы я согласился на проведение анализа ДНК. Я отказался. Я узнал брата. Мне дали заполнить какой-то формуляр, в том числе и касающийся отказа от анализа.

- Это были польские служащие?

- Нет, россияне.

- А поляков не было?

- Мне кажется, в какой-то момент появился прокурор Парульский. Но он не играл активной роли, он стоял в стороне.

- Воспринимали ли россияне его как партнера? Считались с ним?

- Насколько я помню, он не представлял для них никакого значения.

- Что происходило после идентификации тела президента?

- Мы вместе с друзьями вернулись в наш автобус. Нам позвонил Антоний Мацеревич и посоветовал забрать тело президента в Варшаву. Мы были с этим согласны. Тогда посол Бар спросил меня, не хотел бы я принять соболезнования от Путина. Я отказался.

- Почему?

- Мне была неясна роль Туска и Путина в этой катастрофе. По моему мнению, они не восприняли визит Леха Качиньского с должным уважением и добросовестностью. Я бы пока не хотел развивать эту тему.

- Никогда?

- Пока. Я не буду уклоняться от оценки катастрофы правительственного "Туполева". Мы уже скоро сможем об этом поговорить.

- Вы сказали россиянам, что хотите забрать тело президента в Польшу?

- Да. В какой-то момент оказалось, что самолет, которым мы прилетели в Витебск, получил разрешение на посадку в Смоленске. И он сел. Я знал, что он может взять на борт гроб с телом Лешека. Павел Коваль представил нашу позицию министру Шойгу. Тот согласился. Но через какое-то время Коваля вызвали россияне, с ним разговаривал Владимир Путин. Российский премьер сказал, что он понимает мои действия, знает о болезни моей матери, но при этом не может дать согласие на то, чтобы я сейчас забрал брата в Польшу. Он объяснял, что он должен организовать прощание. Павел Коваль спросил, можем ли мы в таком случае вернуться нашим самолетом в Варшаву. Путин сказал, что, разумеется, да. Мы быстро сели в самолет, пилот запустил двигатели. Время шло, а разрешения на вылет не было. В конце концов капитан выключил двигатели, оставив только один, чтобы согреть самолет. Оказалось, что нам нужно дождаться пограничников. Мы ждали очень долго. Когда они в конце концов появились, началась тщательная проверка наших паспортов, будто бы они вообще не знали, кто мы и зачем мы приехали. Прошло полчаса, час, а они все еще изучали наши паспорта. Мы пытались их поторопить, звонили польским дипломатам. Безрезультатно. Потом мы заметили, что в ноутбуке одного из них имя Малгожаты Госевской было выделено красным цветом.

- Малгожата Госевска по поручению Канцелярии президента занималась организацией помощи для Грузии. Вы считаете, что ее имя поэтому было выделено красным?

- Я думаю, да. Тогда мы испугались, что россияне не захотят ее выпускать. Мы бы остались с ней. В итоге, после очередных телефонных звонков мы получили разрешение на вылет. Утром мы были уже в Варшаве.

- Называли ли россияне в Смоленске какие-то причины катастрофы?

- Да. Мы услышали, что самолет заходил на посадку четыре раза. По их словам, это выглядело так: он предпринимал попытку сесть, но она не удавалась, экипаж снова поворачивал и опять пытался сесть.

- Вы помните случаи, когда самолет с президентом не мог сесть и поворачивал обратно?

- Конечно. Я помню хотя бы такой полет в Лодзь. Я разговаривал о нем с братом. Я знаю, что было так, что когда погодные условия делали невозможными посадку или старт, вся делегация или отказывалась от поездки или ехала на машине.

- В первые минуты после катастрофы СМИ сообщали, что вы также были на борту самолета. Когда вы решили, что не полетите в Смоленск?

- Я точно не помню. Жизнь нашей мамы была в серьезной опасности. Уже за несколько дней до 10 апреля я знал, что не полечу. Но могло быть и так, что официально я все еще оставался в списке пассажиров. Когда я сейчас думаю об этом, мне кажется, что, действительно, только я и брат знали о том, что я останусь с мамой.

- Значит, то, что вы до последнего момента оставались в списке пассажиров, возможно?

- Я не исключаю, что было именно так.

- Во время президентской кампании вы избегали высказываний о смоленской катастрофе. Будет ли так и дальше?

- Я не хотел, чтобы смерть самых близких для меня людей стала главной темой предвыборной кампании. Однако, совершенно очевидно, что польское государство не может оставить эту небывалую трагедию без внимания. Я сделаю все, чтобы выяснить причины катастрофы правительственного самолета. Это сейчас для меня самое важное и с личной, и с политической точки зрения. Я буду добиваться того, чтобы привлечь тех, кто мог быть виновным в этой катастрофе, не только к юридической, но также к политической и моральной ответственности. Определение лиц, ответственных за смоленскую катастрофу в политическом аспекте, не требует проведения следствия. Но их имена нужно назвать в соответствующий момент и таким образом, чтобы об этом услышала вся Польша и весь мир.