Снег бесшумно падал, сверкая тысячами кружащихся звездочек в свете немногих ночных фонарей, искрясь и переливаясь в воздухе, в голубоватом лунном свете, укрывая землю белым пушистым одеялом. Красиво. Я протянул руку, и на нее опустились несколько снежинок, тут же растаяли, и потекла вода в рукав. Надев перчатку, я пошел домой по едва освещенной улице.
Ночь окружала меня со всех сторон – привычное одиночество, ласковая и одновременно жестокая непроглядная бесконечная тьма. Странное сочетание белого и черного цветов… Я растворялся в ночи и тоске, охватившей душу, превращался в бездомную тень, в отражение в темном зеркале, становился частью тьмы, бесплотным наблюдателем, бродящим между черных домов по холодным улицам спящего города.
Да, я наблюдатель. Каждую ночь я гляжу в глаза мира, ловлю его взгляд, слушаю его голос… Он очень разнообразен, этот голос: то ласковый шепот желтых листьев, кружащихся по асфальту, шелестящих под ногами; то размеренный барабанный ритм мелкого дождя, стучащего в стекло темных окон мелкими каплями воды; то шум ветра, как будто все городские псы, подняв морды, завыли вдруг на луну.
Я смотрю в ночное небо и даже сквозь рваную серую пелену туч угадываю на его черном холодном полотне яркие очертания созвездий, мерцающую, почти невидимую полосу Млечного Пути. Я – часть всего этого, одна из миллиардов звезд, и так же верно то, что душа моя – не только часть Вселенной, но сама Вселенная. Я иду коридорами времен, бегу по звездным дорогам, мчусь путями комет, лечу от планеты к планете, от звезды к звезде – одинокий и свободный атом, неделимая частица, песчинка перед вечностью…

Но сегодня мне не хотелось одиночества, я шел в свой пустой и холодный дом, как идет на эшафот приговоренный к смертной казни – медленно, не спеша, не глядя по сторонам. Что там, впереди? Еле освещенная холодная улица за окном – и не менее холодная пустая комната за спиной. И я, стоящий с чашкой горячего кофе у окна смотрящий на редких прохожих, на кружащиеся снежинки, слушающий тишину. Ход часов, горящая свеча посреди стола и тени от ее огня, танцующие на стене загадочный танец. И будут уходить одна за другой сигареты, а кофе без сахара потеряет свой горький вкус – железная стена безмолвия отрежет меня от всего мира, а звуки перестанут существовать; слова умрут, едва сорвавшись с губ, станут пустыми и бессмысленными, дыхание замерзнет. Такую тишину нельзя нарушать. Стук сердца, размеренный и неожиданно громкий, ток крови в венах, работа легких – все то, к чему никогда не прислушиваешься, пока не встанешь на краю безмолвия – все это становится громче и, что странно, органически сливается с полным отсутствием звуков. Абсолютная тишина.
Все так и было, когда я пришел домой. Только неспокойна была душа, мысли сумбурно толклись в голове, перескакивали с места на место. Что-то тоскливо-щемящее сжимало сердце, хотелось заплакать – как жаль, что я давно разучился плакать! Я попытался читать – буквы скакали перед глазами и никак не хотели сливаться в слова. Попробовал уснуть – но с закрытыми глазами еще сильнее ощутил, как я одинок сейчас, почувствовал тяжесть и затхлость воздуха, давящего сверху. Поднялся, открыл окно, сел за стол. Рука сама потянулась к телефону – и я нерешительно стал вертеть трубку. Позвонить или нет? Позвонить – и что сказать? Узнать, как дела – я видел ее буквально полчаса назад, проводил до дома. Что могло измениться за это время? Может быть, она уже спит, и мой звонок ее лишь разбудит?
Я смотрел в стену бессмысленно и долго – и вспоминал. Как мы шли по улице, взявшись за руки, скользя на покрытом льдом асфальте; как она весело и звонко смеялась, и как хорошо мне было с ней рядом, как забывалась ставшая привычной боль. Вспоминал, как прощались только что, как задрожал ее голос, когда сказала она (неожиданно громко): «Да иди же!». Или мне показалось? И как я сам почувствовал комок в горле и от того еле-еле смог пробурчать что-то неразборчивое… И я понял – я хочу увидеть ее до того, как она уедет. Еще раз услышать ее голос, смех, заглянуть в большие темные глаза, сияющие неземным светом – и понять, наконец, почему же она так притягивает меня.
Поставил музыку. Плейер, пожужжав диском, выбрал случайным образом песню. «Наутилус» - моя любимая группа. Я закрыл глаза и стал вслушиваться, а мысли все вертелись и вертелись, не давая успокоиться, и тоска не отпускала…

Я пытался уйти от любви,
Я брал острую бритву и правил себя,
Я укрылся в подвале, я резал
Кожаные ремни,
Стянувшие слабую грудь...

Показалась или нет эта странная дрожь в голосе, эти готовые хлынуть из глаз слезы? Подобно принцу Датскому решал я сейчас главный вопрос своей жизни: «Позвонить или не позвонить?»

Я хочу быть с тобой.
Я хочу быть с тобой.
Я так хочу быть с тобой.
Я хочу быть с тобой
И я буду с тобой.
В комнате с белым потолком .с правом на надежду.
В комнате с видом на огни, с верою в любовь, -


пел Слава Бутусов. Красиво пел, звук возникал, казалось, прямо в голове, проникал в самую глубину души. И, как будто повинуясь этой музыке, почти ничего не соображая, я набрал знакомый номер. «Привет. Я хочу тебя увидеть…»

Я бежал – по ночному городу, как на крыльях летел, скользя, чуть не падая, я спешил туда, к ней, переполненный восторгом и радостью, вспоминая только что состоявшийся короткий разговор.
«Привет. Я хочу тебя увидеть», - так я сказал.
«Я тоже об этом думала», - ответила она.
«Пойдем гулять?» - предложил я. И замер. Ну какой, извините, дурак попрется среди ночи только чтобы увидеть кого-то? Наверное, только я.
«Пойдем», - я не ожидал такого ответа.
А потом – я бежал. Не помня себя, не чувствуя, не замечая никого вокруг. И все равно казалось, что двигаюсь очень медленно. А душа – рвалась покинуть эту землю, взлететь к звездам, шагнуть на серебристую лунную дорожку – и идти по ней над миром.

Оказалось, что я пришел (нет, прилетел!) довольно быстро. Сел на металлический забор, не чувствуя его холода, и стал ждать. И вот – звук шагов, скрип снега, едва слышный, звук отпираемого засова на воротах… И появилась она. А я стоял, улыбался и смотрел, будучи не в силах отвести взгляда от этих прекрасных глаз, веселой улыбки, от тонкой фигурки в осеннем пальто.
А потом – была ночь, были горящие фонари, был спящий, мерно дышащий во сне город, и были мы – ничего вокруг не замечающие. Просто шли и разговаривали, и мне было приятно держать ее за руку, было хорошо, легко, весело. И как будто не было слепой всепоглощающей тоски, заполнявшей меня час – нет, вечность – назад.
И еще был мост над железной дорогой – и убегающая вдаль полоска ярких ночных фонарей, горящие в темноте красные, синие, зеленые глаза семафоров. А мы просто стояли и смотрели на эту странную и великолепную картину. Я закрыл ее от ветра, обнял… И хотел сказать то, что рвалось из меня, переполняло душу… Не сказал, испугался. Испугался своей несвободы, своей привычки играть словами. Испугался, что снова – в который раз? – потеряю друга и не найду того, что хотел найти, что искал – долго, уже почти отчаявшись и оттого теряя веру, становясь злым и жестоким…
Почему, ну почему так трудно произнести эти три простых слова? Как они одиноки, непонятны, смешны – если они всего лишь слова. Но какая сила в них, стоит им объединиться, стать фразой – звучащей как одно Слово, самое лучшее в мире, потому что выражает самое лучшее в мире чувство!!! Чувство, разрушающее стены и создающее города, заставляющее зацветать сухие деревья и выращивающее сады в пустынях, поднимающее душу до небес, возносящее ее на облака, выше облаков. Ему неважно, какого ты цвета, темна ли душа твоя или переполнена светом. И нет для него ни добра, ни зла, а Бог и дьявол одинаково бессильны – потому что в нем, в этом чувстве, скрывается самая великая сила на Земле, да что там Земля – во Вселенной! И оно само – Бог и дьявол, свет и тьма, добро и зло…
Не смог, не сказал… Да, наверное она была права – не пришло еще время для этих слов. Как жаль!
И до сих пор я вспоминаю ту ночь, и двоих, молчаливо глядящих вдаль – вспоминаю и жалею, что не смог, не сумел тогда сказать… Но надеюсь на новую встречу, и верю, что эта встреча состоится – хотя бы для того, чтобы все исправить (или разрушить, кто знает?). Надеюсь, что в следующий раз я не испугаюсь и скажу то, что должен был сказать там, на мосту, холодной ноябрьской ночью, когда снег бесшумно падал, сверкая тысячами кружащихся звездочек в свете немногих ночных фонарей, искрясь и переливаясь в воздухе, в голубоватом лунном свете, укрывая землю белым пушистым одеялом