Этнограф Наталья Прыткова в военные годы записывала по хантыйским и мансийским селениям одну и ту же вещь: туникообразную рубаху из крапивного сукна, расшитую шерстью и бисером. Рубахи уехали в Ленинград и легли в собрание Кунсткамеры, где лежат под стеклом и сейчас.

Их больше никто не ткёт. Те, кто умел превратить жгучий стебель в нить, а нить — в рубаху, унесли умение с собой. Растение, которое веками одевало и кормило половину России, мы помним теперь только по ожогу на голени.


Хантская рубашка из крапива с традиционными узорами. Конец XIX- нач. XX вв

Жгучий конец иглы

Крапива двудомная (Urtica dioica) — многолетник в полтора-два метра, с четырёхгранным стеблем, супротивными зубчатыми листьями и неприметными зеленоватыми серёжками соцветий. Видовое имя — «двудомная»: мужские и женские цветки сидят на разных растениях, в двух «домах». Родовое, Urtica, — от латинского urere, «жечь».


Палку, палку давай!

Стебель и листья усеяны жёсткими волосками-трихомами. Каждый волосок — микроскопическая трубка с кремнезёмным, по сути стеклянным, кончиком: одноразовая игла шприца. Задеваешь лист — кончик обламывается, игла входит под кожу и впрыскивает содержимое.

Долго думали, что жжёт муравьиная кислота, та же, что в укусе муравья; её там оказалось слишком мало. Группа под руководством Сяо-Цзюнь Фу в 2006 году разобрала «коктейль»: острую боль дают гистамин, ацетилхолин и серотонин, а долгую, тлеющую часами, — щавелевая и винная кислоты. Жгучий аппарат крапива отрастила как защиту от всякого, кто захочет её съесть.


Не лезь, она тебя сожрет!

Ожог настолько узнаваем, что стал мерой для всего жалящего: медуз в России зовут «морской крапивой», а сыпь, что вскакивает на коже от ожога, врачи и сейчас называют крапивницей. Но стоит крапиву ошпарить или проварить — иглы разрушаются, и жжения как не бывало. Этот фокус и открыл ей дорогу разом в котёл и в ткацкий станок: убей волоски — и в руках либо съедобная зелень, либо прочное волокно.

Нитка, холст и корабельный трос

Внутри крапива устроена как лён: под кожицей идут длинные лубяные волокна — прочные, блестящие, светлые. Их не разгрызть и не разрезать ножом; историк русской кухни Павел Сюткин замечает, что варёный крапивный стебель жёсток, как верёвка. Из таких стеблей вили верёвки и плели канаты — вплоть до корабельных тросов, что держали парус на ветру.


Ниточки веревочки

Шли в дело мешки, рядно, рыболовные сети. «Крапивный холст» Даль перечисляет наравне со льняным, без тени удивления — для него это обиходная ткань, а не диковина. Ценили её не от бедности: волокно выходило прочным, почти не садилось от стирки, не гнило в сырости и на ощупь было ближе к шёлку, чем к грубому холсту. На юге Сибири волокно давала не только двудомная крапива, но и её рослая родня — крапива коноплёвая (Urtica cannabina); в Китае её и сегодня пробуют разводить как прядильную культуру.

Дальше всех зашли обские угры, у которых рубахи Прытковой и собраны. Южные манси ткали из крапивного сукна одежду и расшивали её шерстью и бисером. От Оби до Волги крапива одевала человека — и одевала так давно, что счёт идёт на тысячелетия: в датском погребении бронзового века нашли лоскут крапивной ткани возрастом около 2800 лет, и волокно для него привезли за сотни километров. Крапивная нить путешествовала тогда, когда хлопка в Европе не знали вовсе. И крапиву не нужно было сеять, как лён или коноплю: она вырастала сама на любом пустыре — и первой одевала тех, у кого не было ни поля, ни денег на привозную ткань.


Оооо, крапивовое

Когда отрезали хлопок

Крапиву списали не потому, что она плоха. Её бросили, как только нашлось что-то, что не надо мочить, трепать и чесать неделями. Но стоило перекрыть лёгкий путь — и за крапиву хватались снова.

К началу XX века Британия через колонии держала около девяноста процентов мирового хлопка. Когда в Первую мировую её флот запер германские порты, хлопок кончился. Исследователь Готфрид Рихтер напомнил властям о старом крапивном волокне — и крапиву снова пустили в дело взамен отрезанного хлопка: на ткань, бумагу, зелёную краску. Сколько её реально дошло до солдатского сукна, спорят до сих пор, но за крапиву хватались всерьёз.

Крапива всплывала каждый раз, когда обрывалась поставка. Её не ценили — но и забыть до конца не могли: знание лежало неглубоко, под одним слоем дешёвого хлопка.


Крапивная мода

Слово, которое осталось

Растение вросло в жизнь так глубоко, что дало имя людям. «Крапивным семенем» на Руси звали подьячих и приказных — мелких судейских чиновников, а позже взяточников и крючкотворов. Тургенев в повести «Часы» ставит их в один ряд: «подьячими, крючками, крапивным семенем». Незаконнорождённого ребёнка называли «крапивником», а про мать говорили, что она «нашла его в крапиве».

Метафору не надо было объяснять. Крапива — нитрофил: лезет туда, где в земле много азота, то есть где жил человек — на задворки, к навозу, на старые пожарища и брошенные дворы. Ботаник по густой крапиве читает старое жильё, как по золе. «Хороша слобода, да крапивой поросла», — записывал Даль: поросла, значит запустела. В народных песнях крапивой зарастает осиротевший двор, а вдову сравнивают с сухим стеблем.

Растение обжитых, но брошенных мест стало клеймом всего, что человек хотел бы оттолкнуть: крючкотвора у суда, ребёнка без отца, дома без хозяина.


У кого-то тут явно была очень хорошая почва

Оберег, щи и бабочки

И при этом крапиву несли в дом. На Крапивное заговенье, 11 июля, в последний день Петрова поста, по восточнославянскому календарю собирали последнюю молодую крапиву и варили из неё последние в году зелёные щи. Пучки вешали над дверью и окнами, под порог — от сглаза и «нечистой силы»; крапивным веником подметали избу, детей легонько стегали стеблем «для здоровья». Растение жгло — тем же и объясняли его защитную силу.

Зелёные щи были не обрядом, а расчётом: первая живая зелень после долгой зимы, когда в теле кончаются витамины. По витамину C и железу крапива кроет огородную грядку, и брали её даром, по тем же задворкам. «Набери крапивки молодой на зелёные щи», — записывал Даль уже про обед.

Кормилась крапивой не одна изба. Запаренные стебли Даль зовёт «крапивной соленью» для скотины: на ней корова прибавляла молока, а у кур ярче желтел желток. И на ней же живут гусеницы самых заметных русских бабочек: крапивница (Aglais urticae) названа прямо по растению и почти ничего другого не ест, а рядом с ней на крапиве выводятся дневной павлиний глаз и адмирал. Куст у забора — ещё и кормушка для скота, и роддом для бабочек, что потом сядут на ваши цветы.


Кто-то пробовал крапивные щи?

Что осталось

Крапиву никто не запрещал и не выкорчёвывал. Её просто перестали обрабатывать.

Срезать, вымочить в реке две недели, высушить, отбить колотушкой, прочесать гребнем, спрясть, выткать — за одной рубахой стояли недели ручной работы. Пока другого не было, эту цену платили. Потом хлынул дешёвый фабричный хлопок, подешевел лён — и трудоёмкая крапива проиграла за одно-два поколения. Колотушку и гребень убрали на чердак, а после выбросили. Холст разучились ткать раньше, чем умерли те, кто умел.

От прежней крапивы уцелело немногое. Еда съёжилась до дачных щей «по случаю». Бранное слово ещё в ходу, но растения в нём уже не различают. А сама крапива стоит у того же забора: тот же стебель по-прежнему прядётся в нить, варится в щах, вьётся в верёвку и кормит бабочек. Изменился не он — изменились мы.

Само умение пережило вещи, которые из него выходили, и дотянуло до сказки. У Андерсена принцесса голыми руками мнёт крапиву и плетёт из неё рубашки, чтобы вернуть братьям человеческий облик, — и никто из читателей не спрашивает, почему именно крапива. Когда-то это знал каждый.


И как ей не больно сидеть...

Рубаха, которую Прыткова сняла с мансийского плеча, лежит под музейным стеклом. Крапива, из которой её соткали, растёт за окном музея — и ждёт своих прях.

Источник