«В Москве открылось заведение «Stal’in Doner» с шаурмой на вынос.Посетителей здесь обслуживают сотрудники,одетые в форму НКВД.
Шаурмичная появилась у метро “Войковская”.Кроме имени генсека СССР в названии, заведение использует известную цитату Сталина: “Жить стало лучше,жить стало веселее!” — она красуется на одной из вывесок.
В меню “Stal’in Doner” пять видов шаурмы: “ГОСТ.Стандарт”,“Сталинская с двойным мясом”,“От Берии с соусом ткемали”,“Хрущевская в сырном лаваше” и “Ассорти”».
Этот,извините,бизнес-проект,это заведение общественного питания имени,как было аккуратно,хотя не вполне исторически грамотно,указано в тексте новости,«генсека СССР»,стало,конечно,горячо обсуждаться.Как же без этого!
Некоторые,и даже многие,возмущены.
Не знаю,стоит ли…
Я написал на своей страничке в фейсбуке:
«По-моему,вместо того чтобы бурно возмущаться по поводу человеческой глупости и этим самым публичным возмущением своими собственными руками создавать этой самой глупости незаслуженную рекламу,лучше бы понапридумывать что-нибудь еще в подобном роде.
Мне вот,например,только что пришло в голову,что кто-нибудь может открыть одноименную бургерную,где фирменным блюдом мог бы стать двойной чизбургер “Молотов-Риббентроп”.Молочный коктейль “Молотов” тоже,конечно,неплохо,но слишком уж близко лежит».
Надо ли говорить,какой силы взрыв массовой изобретательности последовал за этим моим скромным замечанием.Это было неизбежно,и я знал,на что шел.
А возмущаться,я повторяю,тут особенно нечем.Это, разумеется,никакая не вылазка упертых сталинистов,как это может кому-нибудь показаться.И уж тем более,это не политическая провокация.И не многозначительная примета дальнейшего наступления реакции,которая,разумеется,наступает,но шаурма в данном случае ни при чем.
Это самый обычный пиар-прием,рассчитанный на реальную или мнимую популярность упомянутого персонажа.Это,разумеется,очень глупый и тупой пиар-ход,потому что на популярность самого заведения он повлиять если и сможет,то,скорее,в обратную сторону.
Я уверен,что ни политическая,ни коммерческая стороны этого маркетингового приема не стоят обсуждения.
Остается его художественно-стилистический аспект.
Так вот.Стилистически этот прием даже не вторичный и не третичный,а какой-то, допустим,стовосемнадцатеричный.
Откуда растут ноги,более или менее понятно.Это история давняя,и вряд ли она даже в самых общих чертах известна этим веселым и находчивым шаурмистам.
История эта восходит к поздним советским годам,а именно,к возникновению в среде художественного андеграунда тех лет такого ставшего впоследствии влиятельным и вошедшего в международный художественный контекст движения,как соц-арт.
По отношению ко всем сторонам окружавшей нас жизни,сторонам,которые маркировались нами как «советское»,все частные или коллективные стратегии художественного андеграунда при всем своем цветущем разнообразии условно и очень приблизительно сводились к двум.
Выставка “Соц-арт. Политическое искусство в России и Китае”, Москва, 2007 год. Фото: Сергей Михеев / Коммерсантъ
Первая — опять же условно и приблизительно — заключалась в том,что художник искал и находил возможность просто-напросто не замечать,не видеть и не слышать всего этого,жить и творить так,как-будто этого ничего вообще не было.Некоторым это удавалось.
Вторая стратегия заключалась в том,что надо именно что замечать,надо именно что использовать,надо именно подвергать спасительной деконструкции,надо именно предельно и наглядно обнажать мертвую природу всего того,что было объявлено не просто живым,а даже «вечно живым».
Так возник cоц-арт как яркая разновидность Московского концептуализма.Он возник тогда,когда у некоторых художников или поэтов появилось отчетливое ощущение,что из знаков,особенно из знаков,обслуживавших идеологическую сферу,стали стремительно выветриваться остатки не только сущностного наполнения,но и какого бы то ни было живого чувства,хоть позитивно окрашенного,хоть негативно.
Вот в эти-то семиотические пустышки искусство и стало «вкачивать» иное наполнение, иной смысл — а именно,смысл художественный.
И это была,между прочим,эффективная терапия.Потому что человеку,для которого насущно необходимо извлекать смыслы и значения из всего,что его окружает,жить в окружении полых,ничего не означающих знаков совершенно невыносимо.
Художники соц-артисты широко и,надо сказать,по тем временам довольно смело использовали официальную советскую символику и эмблематику,штампы и клише официозного советского дискурса,а также образы и имена,принадлежавшие к коммунистическому пантеону.
Произведения соц-артистов,где в самых неожиданных контекстах и ракурсах возникали привычные,как дырявый забор вечной строительной площадки за твоим окном,гербы, лозунги,портреты и,главное,стилистические приметы официоза,создавали неизбежный комический эффект и вызывали у зрителя соответствующую и вполне естественную смеховую реакцию.
Но это не было сатирическое искусство — оно никого и ничего не «бичевало» и не «обличало».Это было,скорее,санитарно-гигиеническое искусство,потому что оно само по себе служило противоядием,призванным нейтрализовать,сделать забавным, безобидным и даже веселым постылый и токсичный агитпроп.
Шли,как говорится,годы,и наступила Перестройка,когда левиафан стал медленно,но неуклонно разжимать свои утомленные челюсти…
Помнит ли кто-нибудь,кто постарше,короткую,но бурную и яркую молодежную моду тех двух-трех лет,моду на аутентичные советские значки с Лениным,Сталиным,Крупской, Дзержинским,значки «Ударник социалистического труда»,«ГТО»,«Ворошиловский стрелок»,комсомольские,пионерские,октябрятские.Особо ценными считались такие редкие регалии,как,например,«Знатный животновод» или «Делегат Всесоюзного совещания работников кожевенного производства».
Этими значками густо,как грудь еще не вполне забытого Брежнева,покрывались джинсовые куртки,рюкзачки и шапки.
Эти значки,эмблемки,флажки и гербы не были,мягко говоря,признаками особого почтения к той эпохе и к той власти,что их породили на свет.Скорее — наоборот.
Фото: Валерий Христофоров / Фотохроника ТАСС
Это был народный,низовой соц-арт,при том,что большинство обвешанных значками с ног до головы юных модников и модниц такого слова даже и не слышали.Это был вполне стихийный акт попытки нейтрализации того идеологического и семиотического насилия,которым всех этих мальчиков и девочек успели основательно достать школа, детский сад,пионерлагерь,все красные уголки и пионерские комнаты,все «ленинские уроки» и программы «Время»,ну а кого-то — и собственные родители.
Так значки стали знаками.Так значки как бы советского содержания и советской формы перекодировались в знаки идейной и стилистической эмансипации.
Так значки, бывшие когда-то возвышенно-торжественными,потом ставшие невыносимо надоедливыми и вообще отстойными,стали вдруг веселыми и «прикольными».
В те же времена,кстати,в молодежной среде возникли такие словечки,как «стёб» или «прикол».Да и слово «совок» из тех лет и из той среды.
Эта мода оказалась недолгой,но ироническая игра в «советскую ностальгию» пустила корни.И в середине 90-х стали возникать клубы и рестораны,поначалу немногочисленные,декорированные предметами и символами советского быта и даже политико-идеологического дизайна.
И названия блюд в меню стали слегка, хотя все-таки и не настолько по-идиотски, напоминать названия блюд в новоявленной «сталинской» шаурмичной.
Постепенно эта милая тенденция стала размножаться и тиражироваться в промышленных масштабах,и стала уже не вполне смешной.А в самом словосочетании «ироническая ностальгия»,которое более или менее адекватно описывало тогдашнее состояние умов,слово «ироническая» стало постепенно бледнеть вплоть до полного исчезновения.
К нашим дням все это выродилось в полную — безвкусную, стилистически бездарную и громоздкую — тупоту вроде «Stal’in Doner».
Я почти уверен,что эта фигня,несмотря на обильную пену,взбитую вокруг нее возбужденной общественностью,долго не проживет.Я давно заметил,что рекламные ухищрения подобного рода и приличная еда практически никогда не оказываются совместимыми.
Да и нет там никакого Сталина.Там есть Stal’in,а это совсем другое.Тоже малоприятное, но нет,не «Сталин».
Сталин совсем не там.Он в тех речах,поступках,репликах и умолчаниях,в интонациях,в выражении тусклых лиц и оловянных глаз, — он там,где его имя как правило не произносится,а его портрет не выставляется наружу.
