• Авторизация
Дневник SVETLANA_KB Лента друзей - Дневник - Полная версия


Рюриковичи (как скандинавский род стал русской династией) 18-02-2021 15:27 к комментариям - к полной версии - понравилось!

Это цитата сообщения Bo4kaMeda Оригинальное сообщение

Рюриковичи (как скандинавский род стал русской династией)

Bo4kaMeda




Род Рюриковичей правил на Руси по меньшей мере шесть столетий. Для евро­пейской династии подобное долгожительство — явление необыкновенное. Во всяком случае, в Европе мы не найдем больше ни одной столь же длинной цепочки передачи власти по праву крови, когда государь, царствующий в XVI веке, является прямым потомком князей, владевших этими землями в десятом столетии. Московские великие князья, так же как их предки, жившие лет на 400 раньше, полагали, что наследование по прямой мужской линии насто­лько надежный и наглядный залог легитимности власти, что ни в каких других подтверждениях своих прав (например, в помазании на царство) они попросту не нуждаются.


С чего же все начиналось? Русские летописи недвусмысленно сообщают, что Рюрик и его братья Синеус и Трувор были варягами, которых славяне призвали на княжение. Слова «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет» изве­стны даже тем нашим современникам, чьи познания в средневековой истории весьма ограниченны. Много столетий утверждение о скандинавском происхо­ждении правящего рода нисколько не смущало ни русских книжников, ни их аудиторию, включавшую, без сомнения, и самих князей. Во всяком слу­чае, это сообщение веками совершенно безболезненно переходило из одно­го древне­рус­ского источника в другой. Так называемый норманнский вопрос — специа­льное беспокойство о том, что у истоков государства, у истоков правя­щего рода стоят иноземцы — возник гораздо позже, лишь в XVIII веке; изучать его стоит, таким образом, именно как феномен культурного сознания Нового времени. Людей же Средневековья подобные проблемы совер­шенно не тре­во­жи­ли. Более того, правители самых разных стран, от англосак­сон­ских коро­лей до Ивана Грозного, были склонны изобретать для себя пред­ков — пред­ста­ви­телей иностранных династий, например, провозглашать таковыми кого-нибудь из рим­ских императоров — чтобы продлить собствен­ную генеалогию и доба­вить легитимности своему праву на власть.



«Призвание князя – встреча князя с дружиной, старшинами и народом славянского города, IX век». Акварель Алексея Кившенко, 1880 год


Имена трех братьев, явившихся на Русь, недвусмысленно свидетельствуют об их скандинавском происхождении: Рюрик — это Hrœrekr; Трувор — это, скорее всего, Þórvarðr. Несколько сложнее дело обстоит с именем Синеус, но и здесь мы можем предположить, вслед за другими исследователями, что за этим странным образованием скрывается скандинавское имя Signjótr. Однако никаких более конкретных сведений о том, из какой именно области Скандинавии пришли эти братья, с кем на родине они состояли в родстве, из древнерусских источников извлечь невозможно, что, вообще говоря, для варягов чрезвычайно странно. История о любом человеке, играющем хоть сколько-нибудь заметную роль в обществе, непременно должна была содер­жать упоминание имен его ближайших предков. Более того, рассказ о нраве этих предков вполне мог заменять рассуждения о его собственных достоин­ствах и недостатках, ведь и те и другие, согласно законам скандинавского прозаического повествования, были неизбежным проявлением характера кого-то из старших родичей, который как бы оживал, просыпался в потомке.

Почему же в древнерусском историческом повествовании не нашлось места генеалогическому преданию о человеке, которому суждено было стать основа­телем шестисотлетней династии? Ответ на этот вопрос, по-видимому, должен быть двоякого рода. С одной стороны, Рюрик и его братья, пришедшие на Русь, по выражению летописца, «с родом своим», были, по всей очевидно­сти, не един­­­ственной скандинавской семьей переселенцев, получившей здесь властные права. На страницах летописи упоминания о таких знатных семьях Х века попадаются довольно редко, однако мы знаем все же, что в Киеве сидели скандинавы Аскольд и Дир, которые то ли состояли в дальнем родстве с Рю­риком, то ли вовсе не были его родственниками. Откуда-то — возможно, из Пскова — была в свое время приведена обладательница скандинавского имени Ольга, ставшая женой Рюрикова сына Игоря, а это с большой вероят­ностью означает, что где-то в тех краях обреталось скандинавское семейство, чье могуще­ст­во и богатство были вполне сопоставимы с теми, что были у ближай­ших потом­ков Рюрика. Мы знаем также, что какое-то время спустя в По­лоцке княжит варяг Рогволод, за дочь которого будут соперничать правну­ки Рюри­ка Ярополк и Владимир. Город Туров же, по словам летописца, был назван по имени пра­вившего там скандинава Тура (Þórir).



Рюрик (Миниатюра XVII века из «Царского титулярника»).


Наконец, в договорах Руси с Византией, замечательных дипломатических документах, сохранившихся в составе русских летописей, мы находим упоми­нание множества скандинавских имен, например Улеб, Карл, Фарлаф, Стегги. Обладатели этих антропонимов могли не только быть послами в Констан­ти­нополе, но и сидя дома, на Руси, сами отправлять туда своих представителей, располагая, таким образом, властными правами, лишь немногим уступавшими тем, что были у Рюриковичей.

Иными словами, те, кто потом оказался родоначальниками династии, понача­лу были лишь одной из многих варяжских семей, правивших на Руси, и со­хранять какую-либо особую память именно об их генеалогической истории поначалу не имело смысла.

С другой стороны (и это не менее важно с точки зрения исто­рии правящего рода), буквально через одно-два поколения, при­обретая все большую власть, Рюриковичи начинают ощущать эту землю как свою новую родину. Они при­нимают новую точку отсчета в своей семейной истории; от ис­тории же скан­динавской все больше дистанцируются. Что дает нам основание для столь определенных утверждений? Прежде всего это изменения, произо­шедшие в их именах.

В тот день, когда сыну князя Игоря и княгини Ольги, обладателей сугубо скан­динавских имен, было дано славянское имя Святослав, произошла своеобраз­ная антропонимическая революция: стало ясно, что этот род окончательно переориентировался и в Скандинавию возвращаться не собирается. Хронологи­чески событие это совпало с очень важным этапом превращения семьи в ди­нас­­тию. При Святославе и его сыновьях наследники Рюрика еще не единствен­ные, кто правит на Руси, но первое место во властной системе отныне принад­лежит именно им.





Принципы выбора династических имен стали важнейшей составляющей пуб­личной и обиходной жизни правящего дома Рюриковичей на все последую­щие столетия. Очень рано имена для русских князей становятся чем-то вроде неот­чуждаемого имущества, право на владение которым тесно связано с пра­вом на власть. В домонгольское время чаще всего у них были двусоставные славян­ские имена, такие как Ярослав, Мстислав, Ярополк, Владимир, Изя­слав; встре­чались и имена скандинавские: прежде всего Игорь, Олег, Ольга. Этни­ческая природа имени, в сущности, не имела значения; главное — его должен был носить кто-то из предков, уже правивших в этой стране. Всяческие инно­вации в области имянаречения были крайне редки. Именно пресловутый консер­ватизм именослова правящей династии позволяет оценить всю значи­мость того момента, когда в Х веке ее представители решились дать своим детям новое для нее имя Святослав, а в следующем поколении появились еще и Яро­полк и Владимир.

Примерно в ту же пору — условно говоря, во второй половине X и в начале XI века — происходит становление системы правил имянаречения, присущих именно русскому правящему дому и отличающих его от всех европейских династий. Прежде всего надолго воцаряется запрет называть новорожденных именами живых прямых предков, отца и деда. Запрет этот как таковой был, по-видимому, вывезен Рюриковичами со своей скандинавской родины, но в этом отношении они оказались, что называется, святее папы римского: в ту пору, когда в скандинавском обиходе (сначала в Дании, а потом в Шве­ции и Норвегии) правители начинают все чаще давать сыновьям свои собственные имена ради демонстрации наследственного характера их власти, русские князья по-преж­­­­­нему избегают этого, казалось бы, столь выигрышного приема, позво­ляющего сразу же обозначить будущего наследника. На Руси сохраняется такой порядок, когда живой глава рода, дед или отец, дает ребенку имя умер­шего предка — таким образом новорожденный как бы становится звеном в цепи семейной преемственности, включающей правителей настоящего, прошлого и будущего.





Должна ли власть передаваться по вертикали (от отца к сыну) или по горизон­тали (от брата к брату)? Горизонтальный путь наследования, более архаичный и весьма долго практиковавшийся Рюриковичами, вызывал немало сложно­стей. Как обустроить, например, переход власти от одного поколения к дру­го­му? Как распределить власть между многочисленными сыновьями нескольких князей-братьев?

Пока правящая семья невелика, механизм наследования относительно прозра­чен, но как только она начинает разрастаться — а именно это и происходит с родом Рюриковичей, — отчетливость «справедливого» порядка распределе­ния власти, каким бы он ни был, неизбежно утрачивается. В XII веке на истори­че­ской арене действуют одновременно множество молодых дядьев и подрос­ших племянников, троюродных и четвероюродных братьев, детей, родившихся от одного отца, но разных матерей, кровных родичей по мужской и женской линии, свойственников, у которых вот-вот должны появиться общие внуки; и все они — полноценные представители правящего рода. Соперничество между ними неизбежно, причем едва ли не каждая семья, каждый князь получает возможность трактовать идею старшинства в свою пользу.

Историю династии Рюриковичей со второй половины XI века можно пред­ста­вить как череду непрекращающихся конфликтов, но на самом деле ее скорее следует трактовать как эпоху приобретения навыков, позволяющих эти кон­фликты урегулировать. Попробуем хотя бы бегло посмотреть, что же это были за навыки и с какими трудностями они позволяли справляться.

Одним из первых казусов, связанных с легитимностью власти, был казус незаконнорожденного. Известно, что в самых разных правящих домах средне­вековой Европы мог внезапно возник­нуть вопрос о правах бастардов — сыновей правителя, рожденных вне брака. Династия Рюриковичей столкнулась с этой проблемой еще до принятия христи­анства, а первым бастардом, претендую­щим на власть, оказался не кто иной, как будущий креститель Руси Владимир Святой. В Северной Европе (как в Скан­динавии, так, по-видимому, и на Руси того времени) «настоящим» бра­ком мог считаться лишь союз между свобод­ными мужчиной и женщиной, заключенный с разрешения родичей последней. Владимир же был сыном служанки-пленницы, ключницы Малуши, и с точки зрения правовых норм, распространяющихся на обычных людей, полноценным наследником своего отца он быть не мог. Именно такую точку зрения выразила Рогнеда (Ragnheiđr), дочь полоцкого князя Рогволода (Ragnvaldr), когда Влади­мир к ней посватался. Она произнесла, согласно летописи, роковую фразу «Не хочу розути робичича (то есть сына рабыни), но Ярополка хочу», отдавая предпочтение Владимирову старшему брату Ярополку, о матери которого мы решительно ничего (ни дур­ного, ни хорошего) не знаем.



Сваты Владимира Святославича у Рогволода (слева); Рогволод беседует с Рогнедой (справа). Миниатюра Радзивилловской летописи, XV в.


Владимиру предстояло доказать, что законы наследования, не отменяемые для обычных людей, на князя не распространяются, и он продемонстрировал это весьма успешно, захватив Рогнеду, а заодно и княжество ее отца, силой, а затем одолев своего брата и заполучив власть над Киевом. Совершенное при этом убийство владетеля Полоцка Рогволода привело впоследствии к затяж­ному династическому конфликту; впрочем, летописец-повествователь вовсе не счи­тает Владимира его виновником. В повествовании происходит своеобразная инверсия: коль скоро Владимиру удалось добиться единоличной власти над страной, стало быть, он настоящий князь, подлинный сын своего отца, и воп­рос о законности его происхождения теряет смысл.

Чрезвычайно острой для русской династической жизни домонгольской поры оказалась еще одна проблема — конкуренция горизонтального и вертикального принципов наследования власти, проблема, непосредственно касающаяся дядьев и племянников. Условно можно назвать ее казусом изгоя, и восходит она опять-таки к эпохе Владимира Святого. Владимир при жизни наделил своего сына Изяслава полоцкой землей — той самой, которой владел дед княжича по материнской линии, убитый князь Рогволод.

В летописи с этим отделением полоцкого наследства связывается целый ро­ман­тический сюжет, древнерусскому летописанию совсем не свойственный. Рогнеда упрекает мужа в том, что он, некогда погубивший ее родителей ради брака с ней, теперь пренебрегает ею, и пытается убить Владимира. Владимир обрекает ее на тайную казнь, но ради Изяслава, по наущению матери поя­вившегося с обнаженным мечом в руках, щадит жену и отправляет обоих в Полоцк, что якобы и кладет начало вражде полоцких князей со всеми ос­тальными родичами. Этот рассказ, составленный в конце 1120-х годов, — довольно редкий для русского летописания образчик целенаправленной мифологизации собственной истории. Он говорит, например, об изначальном и фатальном противостоянии «Рогволожьих внуков» и «Ярославлих внуков», тогда как на деле — и это ни для кого не было тайной — Ярослав Владимирович был рожден Рогнедой и, соответственно, был таким же внуком Рогволода, как и Изяслав Полоцкий. Прямыми потомками Рогволода были все без ис­ключения Рюриковичи, жившие в XII столетии.



Покушение Рогнеды на Владимира, слева — Изяслав.
Миниатюра Радзивилловской летописи, XV в.




Владимир хочет покарать Рогнеду, но на её защиту встаёт Изяслав.
Миниатюра Радзивилловской летописи, XV в.


В чем же, однако, состояла подлинная подоплека коллизии с полоцкими князьями? Изяслав умер при жизни своего отца Владимира, и его сын Брячи­слав, хоть и принадлежал по рождению к старшей ветви, ничего дополнитель­ного после смерти деда не получил. Междоусобная борьба между сыновьями Владимира, которую выиграл Ярослав Мудрый, как будто не оставляла Брячи­славовым потомкам никакой надежды на киевский стол, однако в дальнейшем Всеслав Брячиславич оказывается самым грозным соперником сыновей Яро­слава Мудрого, а память о нем живет в течение столетий. Для автора «Слова о полку Игореве», например, он — величественная, грозная и таинственная фигура, одно из главных олицетворений славного прошлого всего рода. В лето­писи же рассказывается, как за совершенное Всеславом в XI столетии разграб­ление Новгорода некий князь внезапно решает мстить его потомку век спустя после этого события. За столь редкой и неожиданной живучестью историче­ской памяти со всей очевидностью стоит память о родовом старшин­стве — то ли утраченном, то ли попросту не воплотившемся.

В следующих поколениях подобное поражение в династических правах вновь и вновь подстерегало каждого рано осиротевшего князя, принадлежавшего к любой ветви рода. Старший сын Ярослава Мудрого Владимир умирает при жизни отца. И его потомки, как и сын Изяслава Полоцкого, не получают после смерти деда того, что могло бы достаться в наследство их отцу. Такая обделен­ность обрекла их на бесконечные войны со своими дядьями и двою­родными братьями. Вообще говоря, нежелание дядьев считаться с правами рано оси­ротевших племянников в конце XI века оказывается причиной возник­новения львиной доли внутридинастических конфликтов. В начале же XII века было изобретено средство, позволяющее подобные ситуации предотвратить.



Ярослав Мудрый. Рисунок Ивана Билибина.


Взрослые родные братья начинают заключать между собой что-то вроде стандартных договоров: если кто-то из них умрет прежде, чем его сыновья вырастут, оставшийся в живых должен стать малолетним племянникам «в отца место», а когда те подрастут, обеспечить их властные интересы. Такой договор был, по-видимому, заключен, например, между братьями Юрием Долгоруким и Андреем Добрым. И после смерти Андрея Юрий честно старался добыть для своего племянника Владимира Андреевича город, а не преуспев в этом, предложил тому другие земли — так сказать, взамен.

Договоры между братьями, улаживающие судьбу их сыновей, являлись как бы следствием и продолжением завещания их отца — развивалась некоторая структура, детально распределяющая наследство и власть и охватывающая три поколения одной княжеской семьи. Своеобразной же печатью на таком дого­воре братьев становилось не что иное, как имянаречение. Очередной родив­шийся после заключения договора мальчик, один из младших сыновей в семье, получал имя своего дяди, того, кто должен был покровительствовать ново­рожденному и его братьям, если они лишатся отца.

Замечательным образом договоренности такого рода решали еще одну про­блему в династической жизни: они защищали интересы не только младших, но и стар­ших членов рода. Дело в том, что в практике наследования власти у Рюрикови­чей с определенного времени, а именно первых десятилетий XII века, намети­лась еще одна тенденция: для князя, совершающего восхожде­ние по своеобраз­ной иерархической лестнице, на верхних ее ступенях серьез­ным препятствием оказывалось отсутствие сыновей-наследников. Такой князь, конечно, не ли­шал­ся власти, но шансов удержать старший стол, киевский или черниговский, например, у него было весьма немного. Полностью спасти положение могли подросшие племянники, если только символически призна­вали бездетного дядю своим отцом.

Династия, таким образом, создавала свои, ей одной присущие микротрадиции урегулирования отношений между кровными родственниками. Существенно, что никакой цели централизации, сосредоточения власти в одних руках дина­стическая стратегия не предполагала: речь шла о сохранении родового един­ства и многоступенчатой иерархии.



Портреты Рюриковичей (иллюстрация из книги «Костюм старинный и современный» Джульо Феррариу, 1831 год)


Между тем род разрастался с каждым поколением, и коллизии, связанные со столкновениями ближайших кровных родичей, сменялись борьбой между целыми группировками далеко разошедшихся родовых ветвей. Средством разрешения конфликтов такого рода становился внутридинастический брак. В родовом обществе, где статус, возможности, характер и судьба человека в столь большой степени предопределяются его кровными связями, брак, вообще говоря, является одним из главных средств освоения мира, превраще­ния чужого в свое. К тому же для средневековых правителей матримониальный союз с ближайшими соседями — самое надежное средство создания военной коалиции, объединения земель, расширения политических горизонтов в це­лом. Однако очень скоро все близкие соседи оказываются в родстве между собой, ограничения же на такого рода браки существуют в любой традиции, и дозволенное вступает в некоторое перманентное противоречие с выгодным и желательным.

Русские князья домонгольского времени находились здесь в особенно нелегком положении. С одной стороны, все они изначально происходили от общего предка, состояли в кровном родстве. С другой — на эту эпоху и в Западной, и в Восточной церкви пришлось ужесточение церковных норм, касающихся брака. В Византии постепенно под запретом оказались союзы между родствен­никами до седьмого колена включительно. Это означало, что, скажем, на своей четвероюродной сестре жениться было можно, а уже брак с трою­род­ной сестрой или даже с троюродной племянницей, не говоря о более близких родствен­ницах вроде двоюродной сестры, считался недопустимым. В резуль­тате русские князья придерживались несколько более архаичной и более мягкой системы, когда запрещены были браки только до шестой степени родства включительно, зато эти запреты соблюдались ими весьма последо­вательно. Нельзя было же­ниться не только на близких родственницах, но и на свой­ствен­ницах, на сестре жены своего двоюродного брата, например. Подобные ограни­чения в сочета­нии с теми очевидными практическими выгодами, которые давали браки с пред­ставителями собственной династии, создавали сложную систему матри­мониальных союзов, в которой не должно было оставаться незаполненных клеточек.



Дочери Ярослава Мудрого и Ингигерды Анна, Анастасия, Елизавета и Агата (фреска в Софийском соборе в Киеве).


Трудно поспорить с тем, что династический брак почти всегда имел политиче­скую подоплеку, знаменовал заключение мира между враждующими ветвями рода или создавал надежную почву для будущей военной коалиции. С другой стороны, сами по себе политические замыслы подобного рода могли строиться в зависимости от того, за кого из Рюриковичей князь мог отдать свою дочку, не нарушая предписаний Церкви.

В конце XI столетия род разросся достаточно, чтобы внутридинастические браки стали возможными в принципе. Но одного только подозрения, что Изяслав Ярославич, сын Ярослава Мудрого, собирается прибегнуть к этому средству и обручить одного из своих отпрысков с кем-то из детей Всеслава Полоцкого, хватило для того, чтобы родные братья изгнали самого Изяслава с киевского стола — столь могущественным политическим оружием показалась тогда самая возможность подобного брака. В следующем поколении женитьба сына Всеслава Полоцкого на внучке Изяслава Ярославича, возможно, привела к политическому убийству: она стоила жизни отцу невесты, Ярополку Изя­славичу.

Чуть позднее, когда внутридинастический брак превращается в нечто более рутинное и обиходное, становится очевидно, что это не панацея, что его миротворческие возможности не безграничны и недавние матримониа­льные узы, как и кровное родство, не дают гарантии от военных и политиче­ских столкновений. Известна, например, история, когда в самом конце XII века Роман Мстиславич Галицкий, расставаясь со своей женой, постриг в монахини не только ее, но и тещу, а заодно и тестя, киевского князя Рюрика Ростислави­ча. Тем не менее в большинстве случаев наличие брачных уз даже в ситуации военного конфликта делало очевидной необходимость примирения.



Портрет Романа Мстиславича Галицкого


В летописи мы находим очень трогательное описание того, как Всеволод Большое Гнездо выдает замуж свою восьмилетнюю дочь, как родители плачут о ней, провожают часть пути, как будущий тесть дарит ей еще до свадьбы город Брягин, хотя маленькая княжна едва ли могла оценить такой подарок. Жениху, сыну князя Рюрика Ростиславича, было около 14 лет — так что отцы новобрачных дожидались, чтобы хотя бы один из предназначенных для брака детей достиг разрешенного Церковью возраста. Тогда-то, закрывая глаза на малолетство невесты, они и скрепили свадьбой свое стремление к полити­ческому объединению. Еще моложе была, судя по всему, Феодора Романовна, когда отец, Роман Мстиславич, отдал ее замуж за незаконного сына Владимира Галицкого. Однако князья-отцы очень скоро поссорились, и Роман попросту отобрал дочку у семьи ее мужа. Вторичное же замужество для нее в такой ситуации оказывалось, по-видимому, совершенно невозможным — во всяком случае, в пределах Руси.

Здесь мы сталкиваемся с еще одной интересной особенностью династии Рюриковичей, связанной с браками. Русский князь не мог жениться на жен­щине, побывавшей замужем за другим русским князем, — не только на раз­веден­ной (развод был редкостью), но и на вдове. Княжны, отданные замуж за иностранного правителя, овдовев, как правило, вновь выходили замуж; мужчины Рюриковичи, потеряв жену, почти непременно вступали во второй, а нередко и в третий брак; для русской княгини же такая возможность была закрыта. Возможно, это ограничение, наложенное на себя самими Рюрикови­чами, связано, с одной стороны, с каноническим запретом жениться на вдове своего брата, а с другой — с особым типом осмысления собственной родовой общно­сти, когда все князья одного поколения, в сколь бы отдаленном родстве они ни состояли, числили себя братьями.

Определенную роль тут мог сыграть и, так сказать, негативный прецедент, когда Владимир Святой взял в жены вдову убитого им брата и от этого союза родился Святополк Окаянный, считавшийся злым гением рода, сыном двух отцов и убийцей своих братьев Бориса и Глеба. Запрет жениться на вдове еще больше усложнял узор и без того непростой системы русских внутридина­стиче­ских браков, но система эта очень долго поддерживала своеобразный баланс в жизни династии.



«Свадьба Святополка и дочери Болеслава Храброго». Картина Яна Матейко, 1892


Такая ее успешность была связана, помимо всего прочего, с тем, что династи­ческий уклад Рюриковичей, на первый взгляд весьма консервативный, весь построенный на воспроизведении образцов, заданных поколениями предков, в то же время обладал способностью переваривать, адаптировать всяческие внезапные сбои, чрезвычайные происшествия, вольные и невольные нару­шения правил, превращая их в новые образцы. Эта способность проявляется в самых разных областях. Затронем здесь лишь две, нам уже несколько знако­мые, — брак и имянаречение.

Почему Роман Галицкий мог безнаказанно постричь в монашество свою жену, тестя и тещу, а прочие князья хотя и много сожалели об этом, но никаких действий не предприняли, разве что заставили Романа отпустить шурина (брата своей жены), который и стал преспокойно княжить вместо отца на киев­ском столе? Прямого объяснения этому экстраординарному шагу в летописи мы не найдем, однако нельзя не обратить внимания на то, что жена Романа была его троюродной сестрой. Троюродным братом и сестрой приходились друг другу и его тесть с тещей. Такие браки считались неканоническими и подлежали расторжению, а вступившие в них подвергались церковным санкциям. Именно это могло служить предлогом для прежде неслыханных действий Романа: он попросту нашел возможность возложить вину в несоблю­дении церковных норм на тех, с кем вошел в конфликт.

Свидетельство же о том, что родители жены Романа выдали еще одну свою дочку замуж за троюродного брата, да вдобавок у Романовой тещи был родной племянник, тоже женатый на своей троюродной сестре, заставляет заподоз­рить, что эта семья, единственная во всем роду Рюриковичей, попыталась сделать неприемлемое приемлемым, возвести в ранг образца то, что единожды произошло в исключительных обстоятельствах. Известно, что пресловутый тещин племянник, молодой князь Святослав Вщижский, посватался к своей троюродной сестре, сидя в городе, осажденном целой коалицией князей, и поддержка могущественного тестя Андрея Боголюбского давала ему един­ственную надежду на спасение. Прочие же родственники Святослава стали пользоваться этой брачной схемой в об­стоя­тельствах далеко не столь драма­тических и едва не придали ей статус устойчивого семейного обычая.

В именослов всяческие инновации и отступления от принятых правил прони­ка­ют еще труднее, но, однажды попав туда, остаются там надолго. Одной из таких долгоживущих инноваций оказалась княжеская двуименность. Поначалу она родилась как ответ на требование Церкви давать крещеному человеку христианское имя, наложившееся на родовую необходимость полу­чать при рождении имена предков, которые христианами не были. Князь, крещенный Дмитрием, правил как Изяслав; Владимир был в крещении Васи­лием, Всево­лод — Андреем, а Мстислав — Федором. Подобные сочетания двух антропони­мов, христианского и нехристианского, сохранялись вплоть до на­чала XV сто­летия, но уже к концу домонгольского времени, на рубеже XII и XIII ве­ков, мы видим все больше князей, которые известны только под одним именем, христианским.

Календарным, христианским именам удалось заместить старые родовые имено­вания благодаря тому, что со временем они превратились в имена прославленных предков. Имя Андрей могло стать единственным именем Андрея Доброго, потому что такое имя носил в крещении его дед Всеволод (Андрей) Ярославич; имя Юрий досталось в качестве единственного Юрию Долгоруко­му, потому что Юрием (Георгием) был в крещении его прадед Ярослав Муд­рый; брат Юрия стал Романом, потому что в крещении так звался его двоюрод­ный прадед, причисленный к лику святых Борис (Роман). Именно таким обра­зом календарные антропонимы шаг за шагом потеснили старые, языческие по происхождению имена, причем процесс этот растянулся на несколько столетий.

Парадоксальным образом двуименность как таковая при этом никуда не делась. Если мы обратимся к еще более позднему периоду, то увидим, что у москов­ского великого князя Ивана III было имя Тимофей, а Василий III обладал име­нами Василий и Гавриил. Андрей, брат Василия III, именовался еще и Ев­сиг­нием, а его сын Владимир Старицкий, несчастный кузен Ивана Грозного, — Иакинфом. Сам Грозный был не только Иваном, но и Титом, а его погибший в Угличе младший сын Дмитрий носил второе имя Уар.

Таким образом, нетрудно убедиться, что на излете классической двуимен­ности, сочетавшей христианское и нехристианское имена, из нее как бы проросла двуименность нового типа, теперь уже исключительно христианская. Откуда же брались эти вторые христианские имена и зачем они Рюриковичам могли понадобиться? Дело в том, что со временем христианский календарь начинает играть все большую роль в повседневном обиходе Руси, и в первую очередь в обиходе династическом. Каждое событие, а в особенности рождение ребенка, все более прочно ассоции­руется с именем святого, на день помино­вения которого оно приходится. Если человек родился на память апостола Тита или на Собор архангела Гавриила, его жизнь божественным предопределением связана с соответствующими святы­ми. С другой стороны, у династии был сло­жившийся набор христианских имен, передающихся от предков к потомкам, символизирующих, как и в домонголь­ское время, преемственность и легитим­ность власти; имена же, выпа­давшие по календарю, естественным образом в этот набор часто не входили. Поскольку определенная практика примирения разнонаправленных традиций в выборе имен была уже давно выработана, новорожденный княжич стал попросту получать два христианских имени, династическое и нединастическое.

Итак, мы можем убедиться, что шестисотлетняя история династии и в самом деле являет собой некое единство, основным стержнем которого служит пре­емственность по праву крови, но стержень этот оказывается столь гибким и устойчивым именно благодаря множеству довольно сложных минисистем и микротрадиций — будь то имянаречение, брачные запреты или договоры о покровительстве, — которые и создают уникальный облик правящего дома Рюриковичей.



Торговые переговоры в стране восточных славян. Картина Сергея Иванова, 1909 год (Севастопольский художественный музей)



arzamas

.
вверх^ к полной версии понравилось! в evernote


Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник Рюриковичи (как скандинавский род стал русской династией) | SVETLANA_KB - Дневник SVETLANA_KB | Лента друзей SVETLANA_KB / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»