На правах эпиграфа:

- Интересно, как бы это назвать? «Школьное-сопливое»?
- Почему сопливое?
- Ну, пост такой ностальгический, сопли-нюни.
- Назови лучше «Мемуары».
- ?
- Ну, мне слово нравится. Мемуары Мумии-Папы, например…

(Из разговоров с Ко).

* * *

Классе в седьмом мы все хотели быть великими. Надин начинала петь, и по голосу уже было слышно ее мир на несколько лет вперед; ее патлатых гитаристов, и гастроли, и концерты, и дым сигаретный ночных московских клубов. Яна мечтала о счастье, и кротко потупляла взор при встречах с незнакомцами, и была вся такая нежная, женственная, какой никто, черт возьми, никогда и ни с кем, и в ее серо-голубых глазах нет-нет да и проскакивали искорки какого-то чисто женского счастья. Еще, конечно, были и другие: Сережа, который хотел быть великим хоккеистом, и Кайли, великий редактор не менее великого журнала, и Андрюша, который никак не мог решить, кто он такой, но твердо знал, что он тоже – великий.


В школе Андрюша был главным задирой, запевалой двоечников, звездой и крысой. Мы все знали – он будет неотразим, когда вырастет, и не спешили влюбляться: любая его поклонница страшно страдала от насмешек, жвачек, прилепленных к стулу, кнопок в ботинках и прочего, прочего. Он мог днями не появляться в школе, а потом прийти и блеснуть улыбкой, и все ему прощали.

Он все время искал себя. Занимался во всевозможных секциях, бросал, начинал снова; однажды я встретила его на ступеньках музыкальной школы, где он задумчиво щипал чужой контрабас – увидел меня, покраснел до корней волос и спешно ретировался в ближайший дворик. Говорили, что у него друзей пруд пруди, но как я его ни встречу – он всегда один.

Последний раз, когда я видела Андрюшу, он был весь в черном, с длинными кудрявыми волосами, и в его руках сияло счастьем незнакомое существо женского полу. А в небе полыхали салюты.

Я, конечно, возглавляла самиздатский кружок великих писателей. На бесконечных и нудных уроках физики (ах, если бы физик не был таким мямлей и занудой…) мы писали Поэмы и Рассказки. Это были совершенно особенные, абсолютно новые литературные жанры, не имеющие с мировой литературой практически ничего общего, за исключением, быть может, постоянных ссылок на другие произведения. Отличались они друг от друга в основном размером и степенью похабности, и писались всегда в соавторстве. Героями чаще всего были сами авторы (причем каждый спешил простебаться над партнером), их одноклассники, учителя, родственники и самые активные в тот момент политические деятели (Жириновский вообще не сходил со страниц, много писали про Путина, Явлинского и Хакамаду). Поэмы писались годами. Самая длинная – рекорд просто – называлась гордо «Поэма про вообще», была начата первого сентября седьмого и завершена в день выпускного бала девятого класса (с нее, собственно, все началось и ею же закончилось). Авторами этого произведения были Кайли и Солнышко.


Солнышко пропитала собой все мое детство, как золотистый свет, как запах шоколада, и каждый раз, когда я вспоминаю про школу, думаю о ней.

Помню взгляд Солнышка – неожиданно жесткий, цепкий; в сочетании с ее девичьей нежной улыбкой это просто контрастный душ, бросает в жар и в холод. Помню волосы удивительного серебристого цвета, живые, яркие, и то, как она сама себе стригла челку, и всякий раз ровно получалось. Помню как в восьмом классе мы, смущаясь, играли в куклы у нее дома (у меня было много кукол, на всех хватало, а у нее для них папа построил целый домик из картонных коробок), как ели снег, чтобы заболеть к контрольной по алгебре, как смеялись до упаду на Манежной площади, когда Солнышко учила меня стрелять глазками в мальчишек, как врали напропалую, что ночуем друг у друга, а сами шли до рассвета гулять по московским улочкам.

Помню, как первый раз видела в глазах ее слезы, и как мир перевернулся: Солнышко плачет! Как она сидела за пианино, закусив губу и играла что-то сногсшибательное по сложности, пальцы летали по клавишам вспугнутыми птицами; как она накручивала из волос кудряшки, как доставала с антресолей красивую книжку с картинками, и мы ее листали, а потом подмигивала хитро: «Только маме не говори, она мне это на Новый Год подарит», а на дворе отцветали вишни и до нового года было просто жуть сколько времени, и я восхищалась солнышкиной мамой, которая всегда все придумывает заранее.

Помню, как мы пели попсовые слезливые песни вечером на скамеечке, как нас трогало до глубины души происходящее в книжках, как я контрабандой проносила домой солнышкины игрушки и играла в них ночью под одеялом с фонариком, потому что отчим бы обязательно наругал, если бы узнал, что я тащу в дом чужие вещи. Как на нелюбимейшем уроке, труде, мы вязали бесконечные шарфы, и у меня получались ровные петли, но медленно, а у нее кривые, но быстро, и мы пытались меняться вязаньем, чтоб успеть по нормативам, и нас на этом поймали и устроили скандал с двойками и родителями в школу. И еще помню, как она смущалась, опускала голову, вжималась в стул и как бы становилась меньше (куда уж меньше!), когда мы приходили на урок всемирной истории, который вела ее мама. А я все думала – почему они не смотрят друг на друга? Почему на переменах перед этим уроком Солнышко вытирает глаза ладонями?...

Чаще всего соавторами становились случайные люди из близкого круга знакомых (у нас в классе были девочки Правильные и Неправильные; вторых было заметно меньше и они не хотели стать великими манекенщицами, актрисами или шлюхами; из этих Неправильных и формировался мой близкий круг). Почти на каждом уроке мы сидели за партами с новыми партнерами, и потому листочки Поэм хранились просто в нужных тетрадях и писались на определенных уроках, чтобы не пускать их через весь класс в опасное путешествие по рукам – а вдруг кто прочитает? Самое интересное писалось на математиках и физиках, потому что учителям не было до нас особенного дела, самое приличное – на биологии, потому что биологиня имела свойство перехватывать записки на полпути и зачитывать их вслух. Но самое яркое, самое невозможное на тридцати шести листах написали мы с Наташей на спаренных уроках английского языка где-то в середине апреля – это была порнуха из высшего разряда; когда я дала почитать ее человеку, пишущему сценарии для порнофильмов, у него уши горели и дыхание перехватывало.


Наташа была нелепым компромиссом между навязываемым и желаемым. С одной стороны в ее судьбе соляным столпом возвышался папа, который никого, никуда и ни с кем не пускал, и вся их безумных размеров квартира с целой комнатой, увешанной боксерскими грушами и веревочными лестницами, а с другой – все ее мужчины, без которых она не могла жить, и ее улыбка к ним, и ее тонкий смех, и босоножки на босу ногу.

Я была с ней почти не знакома – слишком далеко друг от друга жили, и слишком сильно не сходились в школьных предпочтениях: Наташа была математиком, а я – гумиком. Но иногда, безумно редко, мы с ней гуляли по дворам, болтали о всяком и обещали дружить вечно. Помню как мы на стройке ЦДП прыгали по одуванчикам над самым котлованом, и как потом откапывали там что-то пасленовое на практикум по ботанике. А тем же вечером, в страшную грозу, сидели под козырьком чужого подъезда и плакали хором об общей несчастной любви, Мише Хрулеве, и никак не могли успокоиться, и гадали, кому с ним в жизни повезет, пуская одуванчики в дождевые ручейки – кто дальше доплывет. Одуванчики доплывали до одной и той же лужи, скапливались в центре, опутывались белесой пеной, типичной для московских луж, и кружились в медленном танце. Конечно же, это было добрым знаком.

А позже, через несколько лет, она нервно щелкала зажигалкой на крыше старого детского садика, и шипела на мир, а я сидела рядом и чистила апельсин, и бросала шкурки вниз, на проезжающие машины; мы хулиганили страшно, на грани собственных представлений о недозволенном. Она говорила, что их обокрали, и папа винит ее. Я мычала под нос себе что-то невразумительное и смотрела, как она пускает колечки дыма.

Через две недели после выпускного бала она вышла замуж.

А с Кайли у нас был целый цикл произведений, эдакий многосерийный фильм по мотивам ночных кошмаров и происходящего в стране. Наши герои, Кайли и Анэ, две малолетние журналистки «Новой газеты», носились по свету и писали сногсшибательные статьи о тайнах мадридского двора московского кремля. При этом они влипали в дикие приключения, разумеется. И, что странно, ничего похабного: то по московским гэбэшным подвалам лазают (нормально, что об этом пишут семиклассники?), то летают на дельтапланах над Ираком, то ползают под трибунами Госдумы, то ныряют с аквалангом в Плещеево озеро… Юмор был порою черным, но всегда – искрометным. Даже обидно, что с тех пор ни разу и ни с кем такой дряни не писала.


* * *

Это я все к тому, какие у меня таланты есть нераскрытые, а вы и не знали.