Куда бы ты ни хотел прийти в этом городе, иди через Невский. Весь город фактически состоит из Невского и пересечений с ним. Спроси любого питерца, где Невский – и он тебе обязательно расскажет.
Наш спутник, проводник и добрый дух с тоской говорит в трубку спятившего от одиночества телефона:
- Ну мы… мы идем к Инженерке.
И, совсем устало, выдохом в небо:
- Это где-то семьсот метров от Невского.

Город минут, осколков, эпизодов, вспышек. Вспышка – рябь по воде канала Грибоедова. Вспышка – ряд чаек на чугунных поручнях. Вспышка – монетка, вертясь в воздухе, со звоном отскакивает от мокрого камня и падает в воду, к целому ряду таких же золотых монеток. Вспышка - вскрик тысячи голосов, и синий, и красный, и сизый дыб струями уходит в небо. Вспышка – люди за гранью решетки, отделяющей дворы центра от его улиц, люди с веселыми, жестокими лицами, запертые в клетке собственных тел; они веселятся, они смеются, размашисто рисуя радость на собственных масках. Вспышка – падающая тишина переулка. Вспышка – стакан, стоящий под водосточной трубой, и прозрачная до белизны струя самых небесных слез наполняет его до краев и переливается, ручьями врезаясь под ноги. Замедленная съемка, вспышки вырезанных кадров. Безумно холодный город.

Дождь на стеклах очков размывает границы реальности, и Питер становится городом замкнутых кругов и бесконечных петель. Я называю имя, которое в этом городе не значит ровным счетом ничего, бессмысленное сочетание звуков, шипением из моего горла с чуть слышным всхлипом на последнем слоге, и имя тонет в дожде, стекает каплями по стеклам очков, оковывает руки косыми ударами холодной воды и возвращается в небытие, в каналы и реки этого насквозь мокрого города, в воду, которая течет вперед тысячу лет, чтобы стать частью еще большей воды, а потом испариться, упасть заново и так далее, и по кругу. Я заставляю себя отвернуться от лица, неуловимо похожего на – это лишь тип, это лишь миг, это лишь дождь, Ашура, это город морочит тебе голову, это город хочет закружить тебе голову. Каждый город моего мира так или иначе становился моим любовником. Воронеж окружал меня пьяными запахами цветущих каштанов, Архангельск кружил в улицах осеним ветром, Псков оглушал перезвоном колоколов до безумия… а Питер – что ж, Питер заставляет меня быть той, которой мне не суждено быть не-с-собой. Питер бьет – больно, жестоко, без промаха, в самые больные места; и в самых незнакомых глазах я вижу отражение несбывшейся мечты.

Человек, держащий мою руку в своей.
Человек, который не желает слышать мое дыхание в своем мире.
Человек, которого больно любить.
Это не он, лишь отражение, тень, осколок прошлого мелькнул в чужих глазах.
Замолчать. Замолчать – архангел с высоты колонны посмотрит на меня снисходительно и чуть ласково, и я беззвучно спрошу его: «Что со мной?», и он ответит: «Любовь», и я поверю ему, потому что архангел света и любви не умеет лгать. Зато он умеет путать настоящее, прошлое и будущее. Местами и смыслами.

Мы подходим к кованой решетке арки, дух-спутник-хранитель набирает код, и отворяется маленькая калитка в узкую желтую подворотню, заворачивающую куда-то влево. Надписей на стенах не видно, и одна из деревянных дверей ведет прямо в квартиру номер шесть, но нам туда, конечно, не нужно. Мы входим в замкнутый двор (это и есть дворы-колодцы?), с фонтанчиком посередине, с белыми скамейками и взъерошенными воробьями, и ветер, кажется, становится тише, а дождь темнее и мягче, и Питер уже не бьет по лицу правдой обо мне, которую я скрываю сама от себя. Питер считает, что я выучила урок, он обнимает за плечи и целует мои пальцы, и я кружусь на месте («гао!» - взрывается сознание, и я близка к истерике, но все проходит, сменяясь тупой тоской и тишиной в области души), и спутник-дух-хранитель оборачивается, смотрит на меня пронзительно-серым взглядом. Я прячусь в подъезд с безнадежно крутой лестницей. Сжимаю пальцы.

Запомнить.
Запомнить и не растерять.