Это было, наверное, самое откровенное интервью актера Старыгина о жизни. О Галине Брежневой и Станиславе Ростоцком, о Любови Орловой и Фаине Раневской, о краже денег у деда... После нескольких часов беседы у обоих возникло стойкое желание сделать книгу. «Только не банальные воспоминания», — попросил Игорь Владимирович. Не успели.
Игорь Старыгин: Отправив всех по домам, Галка Брежнева бросила мне: «Садись в мою машину». А когда мы вошли в подъезд знаменитого дома на Грановского, спросила: «Кофе будешь?» Я и подумать ни о чем не успел, только плечами пожал. «Ладно, жди, а я посмотрю, что там в квартире». Едва она вошла в лифт, рядом со мной оказались два амбала. «Пацан, ты где живешь?» — «На Ордынке». — «Волгу» с синей мигалкой видишь? Быстро в машину, и чтоб больше мы тебя не видели«. Через пару минут, домчав до моего дома, водитель буквально вытряхнул меня наружу: «Пшел вон!..»
Татьяна Уланова, «АиФ»: У вас был роман с дочерью генсека?
— Роман — громко сказано, так, короткое знакомство. Создатели фильма «Государственная граница», в котором я участвовал, планировали показ ко Дню пограничника. Но поначалу картина (первые две серии), снятая на «Беларусьфильме», не понравилась руководству союзной республики, а потом и руководителю центрального телевидения Лапину. Тогда один из сценаристов, Алексей Нагорный обратился за помощью к работавшей в МИДе однокласснице Галине Брежневой.
«Организуй показ, а я позову знакомых ребят-дипломатов», — ответила дочь генсека. После просмотра она позвонила папе: «Я сегодня такой классный фильм видела... А его почему-то не пропускают...» «Кто не пропускает?» — «Да там кто-то...» Одну кнопку на телефоне или две нажал Леонид Ильич, но через неделю фильм благополучно вышел на телеэкран. И, хотя сам Брежнев картины не видел, аргумент «Галке понравилось» был очень весомым. После премьеры дочь генсека устроила в Доме журналистов на Гоголевском бульваре шикарный банкет. Были Нагорный, Аристарх Ливанов с первой женой, я, еще кто-то из артистов и операторов, в общем, не больше 10 человек. Правда, количество выпивки на столе нас сначала сильно удивило: две бутылки шампанского и малюсенький, граммов на триста, графинчик коньяка. Ну, сглотнули слюну. Нагорный налил женщинам шампанского, мужчинам — по 20 граммов коньяка. Выпили. Он говорит: «Ребят, извините, у меня жена плохо себя чувствует, я должен позвонить». Вернулся, снова выпил с нами, закусил и, еще раз попросив прощения, уехал к больной супруге на дачу. Галку тут же будто подменили! «Так, Люська! — что есть мочи закричала она официантке. — Тащи три бутылки водки, квас. Шампанское к едрене фене убирай... Это унеси... То подай...» Было видно, что Брежнева частенько отдыхала в Домжуре и являлась там своего рода хозяйкой. Почему она взяла бразды правления в свои руки только с отъездом Нагорного? Может, уважала его как сценариста, стеснялась показывать свое настоящее «я»?.. К слову, на Леонида Ильича дочь была похожа поразительно! Голос — один в один брежневский, такие же, как у него, яркие черты лица... Когда пришло время расходиться по домам, Галка быстро набрала нужный номер: «Три машины к Домжуру». В ту же минуту, кажется, у входа стояли три черные «Волги». «Так, Арика с женой — туда, этого — сюда... А ты, Старыгин, садись в мою машину...» Слава Богу, знакомство с ней оказалось коротким. Я, конечно, был еще пацан зеленый, но кое-что все-таки соображал. Кто знает, чем обернулся бы этот «роман». На мое счастье, амбалы в подъезде Брежневой, видно, были хорошо осведомлены о привычках Галины Леонидовны, раз поспешили отправить меня восвояси.
Попал в черные списки телевидения
— «Государственная граница» ведь не первый ваш фильм. Знаменитым вы стали, вероятно, после картины «Доживем до понедельника»?
— Наверное, это было бы логично. Среди «школьников» у меня главная роль, после Госпремии фильм прошел в кинотеатрах. Но поначалу картину приняли настороженно — учителя-то там не очень хорошие... Как ни странно, бешеную популярность мне принес «Адъютант его превосходительства». Был премьерный показ по телевидению, фильм посмотрело несколько миллионов зрителей, и поклонники много лет кричали мне вслед: «Микки». Потом его уже затмил Арамис. И, хотя со дня выхода «Д`Артаньяна и трех мушкетеров» прошло много лет, меня по-прежнему зовут Арамисом. Наверное, это очень хороший фильм, если вместе с «Шерлоком Холмсом» вошел в классику ЮНЕСКО, но, поверьте, за эти годы я так надоел Арамису, а он — мне, что мы уже просто ненавидим друг друга. Хотя я и благодарен судьбе, что, несмотря ни на что, снялся у Юнгвальд-Хилькевича. Во-первых, на роль Арамиса пробовались другие актеры — режиссер до сих пор не признается, кто. А во-вторых, руководство ЦТ ни в какую не хотело меня утверждать, потому что незадолго до съемок я поругался с замом Лапина — Ждановой.
— Как вас угораздило?
— Я несколько раз появился в «Голубом огоньке» — то с Пугачевой (она тогда только исполнила свою первую песню «Арлекино»), то с Шульженко, с которой танцевал вальс... Меня заметили, пригласили к Ждановой. (В скобках замечу, что тогда на телевидении была передача «Арт-лото», которую вел Федор Чеханков). Не догадываясь, зачем меня вызывают, приезжаю в Останкино. Жду час, полтора. Появляется Жданова и с порога заявляет: «Так, Игорь, Чеханкова мы отставляем, он зрителям уже надоел, так что, давай, веди передачу». «Не буду». «Почему? Такая смешная, веселая передача...» «Да пошлая передача! Я не могу разыгрывать актеров в лото. Это не моя профессия». Когда я вышел из кабинета, на меня буквально накинулась секретарша, которая, видимо, все слышала. «Старыгин, ты с ума сошел! Что ты такое сказал?!» Только потом я узнал, что попал в «черные списки» Центрального телевидения — в хорошую, кстати, компанию. Там были Караченцов, Абдулов и еще много хороших актеров, отлученных от эфира за собственное мнение. Так что, когда Хилькевич сделал мои кинопробы, ему совершенно четко объяснили, что Старыгина в фильме не будет. Надо отдать должное режиссеру — он сражался за меня до последнего, чуть ли не ультиматум выдвинул дирекции ЦТ: «Без Старыгина снимать не буду». И победил.
— Станиславу Ростоцкому в свое время не пришлось за вас биться?
— Надеюсь, что нет. Хотя, даже когда начались съемки, он продолжал сомневаться в том, что играть Костю Батищева должен именно я. К слову, когда меня пригласили на эту роль и прислали сценарий, я был студентом 4 курса ГИТИСа и сначала отказался сниматься. Мне не очень было интересно кино, я знал, конечно, Ростоцкого, но относился к нему без должного пиетета. К тому же, было лето, мы со студенческой бригадой собирались ехать в Братск на концерты — заработать денег. В общем, закинул я сценарий подальше и забыл о нем. Но спустя какое-то время мне снова позвонили и пригласили на фотопробы. А вскоре вызывали на съемку. Я опешил: «Какая съемка, кинопроб-то не было?..» На следующий день в восемь утра у подъезда моего дома на Смоленском бульваре стояла машина. На киностудии мне выдали невзрачную серенькую рубашечку, «самопальные» джинсы... А Ростоцкийтолько вернулся из Америки, куда ездил со своей картиной. Красавец, пижон. В ковбойской шляпе, какой-то необыкновенной по тем временам спортивной куртке, привезенной из-за океана... Посмотрел он на меня оценивающе: «Не то!..» — и протянул свою куртку. В ней я и снимался весь фильм.
Любопытно, что Станислав Иосифович ничему не учил нас, хотя все мы, игравшие школьников, были еще очень молодыми. Режиссер просто собирал наш «класс», мы сидели как у костра, а он рассказывал про войну (несмотря на то, что после ранения у него были проблемы с ногой, Ростоцкий любил вспоминать фронтовые годы), про свою личную жизнь, про то, как снимал «Дело было в Пенькове» и как мучил Вячеслава Тихонова, заставляя его быть немытым, небритым колхозником... И вот снимается эпизод, когда девочка читает свое сочинение: «Я хочу иметь двух девочек и двух мальчиков... Разве это не работа — быть мамой?». Вдруг — реплика моего немного циничного героя: «Светлана Сергеевна, она же детей-то хочет иметь от своего законного мужа, не от чужого, что ж тут плохого?» Ну, сняли. В перерыве спускаемся по школьной лестнице. Ростоцкий говорит: «Если б ты спошлил в этой фразе, я бы тебя заменил. А ты сказал ее как бы между прочим, и твой образ выиграл — Батищев не пошляк...» Представляете, каково мне было это слышать! Он ведь не объяснял, как играть, с какой интонацией говорить. Я просто это почувствовал.
За «ченч» упекли в милицию
— Везет вам, Игорь Владимирович! В институт тоже поступили с первого раза?
— Конечно. Причем, одновременно — и в Школу-студию МХАТ, и в ГИТИС. А вот в Щукинское не прошел — накануне экзамена умер мой отец. Мама потом даже ходила к ректору Захаве, он сказал: «Конечно, конечно, такая ситуация — пусть Игорь пересдаст...» Я же считал, что это неправильно, принципиальность свою показал. И не жалею. Хотя актером быть не мечтал, собирался на юрфак. Просто в театральные вузы экзамены были раньше — все приятели сдавали, и я за компанию пошел. В результате, я один и поступил.
— Ваши родители были юристами?
— Что вы! Мама вообще не успела получить профессию — в 18 лет уже родила меня. А когда мне было 9 месяцев, папа оставил нас. Потом я раза три встречался с ним, очень переживал, когда отца не стало. Мама же всю жизнь искала себя, свою любовь, часто уезжала из дома. У меня было несколько отчимов, которых я очень уважал. Но большую часть времени мной занималась бабушка. У нас была трехкомнатная квартира на Смоленской, которую в 20-е годы прошлого века дали деду, работавшему в охране Сталина. И мы жили там впятером: мама, бабушка с дедушкой, мамин брат и я. Бабуля рассказывала, что во время войны в одну из комнат подселили женщину, и с тех пор в ней всегда жили чужие люди. Все мои близкие родом из Ряжского района Рязанской области. Там было две деревни — Фроловых и Косыревых. Когда нужно было расписаться за телеграмму или за пенсию, полуграмотная бабушка по слогам произносила фамилию и медленно писала: Фро...ло...ва... Зато как она чувствовала людей! Дед работал с Ежовым, которого бабушка просто ненавидела. Дедушка ничего не рассказывал о своей службе, но бабуля всегда точно определяла: хороший человек или плохой. Сама она никогда не работала (сначала воспитывала мою маму, потом меня), всю жизнь была домохозяйкой и прекрасно готовила. Однокурсники в ГИТИСе, среди которых вместе со мной было только четыре москвича, мечтали попасть ко мне на домашние пирожки. Бабушка понимала: ребятам не нужны изыски, лучше приготовить то, что они смогут взять с собой в общежитие. И друзья были счастливы. К слову, когда я поступил в институт, бабушка выделила мне одну комнату и потом никогда не заходила туда, не постучав. Не важно, был я один или с ребятами. Такая была неграмотная мудрая бабушка.
— Выходит, на юрфак вы собирались по стопам деда?
— Да я же о его работе ничего не знал. Не только я — никто из родных. Дед все носил в себе. В последние годы, когда он уже вышел на пенсию, я частенько видел его стоящим у окна с «Беломором». Дед много курил, выпивал две бутылки портвейна в день. И все время говорил сам с собой. О чем? Господь простит меня, если я ошибаюсь, но мне кажется, на душе у него было неспокойно, дед замаливал грехи. Судил ли он сам себя, оправдывался ли перед кем-то или просил прощения у Бога? Не знаю. Эту тайну дед унес с собой... Словом, я не могу сейчас объяснить, почему хотел поступать в юридический. К лицедейству был ближе. В 12 лет играл «Мойдодыра» в лагере МВД «Огонек». Вечер, костер, вокруг сидят пионеры, а я, в длинных черных трусах, изображаю «умывальников начальника и мочалок командира». Потом какой-то неудавшийся актер ставил в нашей школе пьесу про целину, и я по роли с удовольствием ухаживал за Катей, которая мне тогда очень нравилась... Не обошлось и без влияния мамы. Несколько лет она работала кассиром театральной кассы — сидела в будочке у метро «Сокол», и я частенько приезжал к ней после школы. Интересно было наблюдать, как человек, просовывая голову в окошко, спрашивал: «А «Современник» есть?» «С нагрузкой», — отвечала мама. И давала один билет в «Современник» и два — в театр им. Гоголя. Или один во МХАТ и два — на декаду казахского искусства... Мама и сама была заядлой театралкой и часто брала меня с собой. Для меня же это было сущее наказание. Какой театр? Я же мальчишка. Мне хотелось купить значки с кудрявым Лениным и выменять их на Красной площади у иностранцев на «чуингвам», то есть, на «жувачку». И, хотя однажды за этот «ченч» меня упекли в милицию, перспектива заработать на жеваной «жувачке» манила меня больше любого высококлассного спектакля.
— Простите?
— Ах, да, ваше поколение этого не застало. У нас же тогда существовал свой прейскурант, или прайс, как сказали бы сегодня: один день жеваная жвачка — 10 копеек, полдня — 15, а уж если часа два-три (как говорится, «из рота в рот») — все 20. Это были практически собственным трудом заработанные деньги, на которые можно было купить мороженое или шоколадку. Но однажды, каюсь, я согрешил — залез к деду в нижний ящик шкафа и обнаружил там пачку хрустящих, как будто только отпечатанных, пятирублевок. Мне было лет восемь, я и не знал, много это пять рублей или мало, но, взяв одну купюру, решил сходить в кафе «Минутка» возле дома. Купил шоколадку, угостил во дворе своего другаря Борьку... И вдруг увидел, как из подъезда выходят мама с бабушкой. А у меня морда вся в шоколаде, в руке — сдача... Деньги я тут же выбросил в кусты, но утереться не успел. «Откуда у тебя шоколад?» — спросила строго мама. «Купил», — не успев ничего сочинить, ответил я. «Купил? На что?» Заставить меня рассказать правду было несложно. Мама повела меня в кафе, устроила продавщице скандал за то, что она продала ребенку шоколад. А уж дошла ли эта история до деда, не знаю. Впрочем, когда я уже учился в институте, он сам частенько спрашивал меня: «Что, деньги нужны?..» И давал на мороженое, на пиво, на девушек...
Мама плакала, когда я играл крокодила
— Кстати, об учебе. Актером быть не хотели, театр не любили, в ГИТИС поступили за компанию. Как же вы окончили его?
— С красным дипломом. Единственный на курсе. Причем, учился необыкновенно легко! И так замечательно все шло, что на четвертом курсе мне даже доверили сыграть Хлестакова в дипломном спектале «Ревизор», хотя поначалу эту роль репетировал другой студент. Ну, я и сыграл. Без ложной скромности скажу, вся Москва ходила смотреть. А ведь в тот период в городе одновременно шли четыре «Ревизора». В Малом театре Хлестакова играл Юрий Соломин, во МХАТе — Вячеслав Невинный. Еще один спектакль поставили в Щукинском училище... В результате на фестивале «Театральная весна» и нашу постановку признали лучшей, и Хлестакова самым лучшим.