Знаменитый писатель Борис Полевой прошел всю войну и свои впечатления описал в пронзительных очерках и литературных произведениях: «Я увидел, что смог, и описал, как сумел».
Писатель Борис Полевой (настоящая фамилия — Кампов) родился 17 марта 1908 года в Москве. И все же писатель себя всегда называл тверяком: когда мальчику было 5 лет, семья переехала в Тверь. Сам Полевой позже напишет: «Вырос, учился, приобщился к труду, к журналистской профессии, написал свою первую книгу в Твери».
Именно там Борис окончил гимназию, техническое училище, работал на текстильной фабрике. В 19 лет он написал свою первую книгу «Мемуары вшивого человека», она была о людях на «дне».
В 1927 году ТАПП издаёт первую книгу Полевого – сборник публицистических новелл «Мемуары вшивого человека». История рождения этой книги весьма необычна:
летом 1926 года по заданию редактора «Тверской правды» Полевой под видом московского «вора в законе» внедряется на 20 дней в тверскую преступную среду в целях написания серии очерков социального плана. Однако скитания по «дну» неожиданно вывели его на факты контактов уголовников с руководителями ряда партийно-советских учреждений Твери. Результатом выполнения этого журналистского задания были несколько публикаций в «Тверской правде», снятие с высоких постов многих тогдашних должностных лиц и «Мемуары вшивого человека», которые журналисты «Смены» послали М.Горькому в Италию.
В своём ответном письме М.Горький отозвался о «Мемуарах…» довольно критично и строго, но дал начинающему прозаику много ценных советов и рекомендовал учиться. Именно в этой книге Полевой сформулировал свой главный творческий принцип «Пишу без вымысла»
Псевдоним он придумал не сам, это была инициатива одного из литературных редакторов. Фактически тот просто прочитал его фамилию на латыни (campus — «поле») и «перевел» на русский. Так Кампов стал Полевым.
В разговорах с коллегами писатель часто называл себя «тверским козлом». В книге «Самые памятные. История моих репортажей» Полевой пишет: «Козлы — это шутливое прозвище тверяков. То ли за то, что в городе нашем действительно было много коз, то ли в честь бытовавшей легенды, в которой повествовалось, что когда-то некий мифический козел своим блеянием ночью предупредил о приближении татарского дозора и разбудил часовых на стенах города».
В годы войны Борис Николаевич писал с фронта репортажи в газету «Правда». В качестве военного корреспондента он побывал и в разрушенном фашистами Калинине, и в освобожденной Праге в 1945 году.
Страшная действительность Великой Отечественной давала множество литературных сюжетов. Полевой написал, основываясь на военных воспоминаниях, «От Белгорода до Карпат», «Повесть о настоящем человеке», «Мы — советские люди», «Золото».
"Пусть тов. Полевой напишет об этом потом подробнее"
Безусловно, самой знаменитой книгой Бориса Полевого стала «Повесть о настоящем человеке». Повесть в четырех главах автор создал всего за 19 дней: настолько был впечатлен историей военного летчика Алексея Петровича Маресьева, которого писатель встретил во время боев на Курской дуге. После страшного ранения Маресьеву ампутировали обе ноги. Тем не менее, даже получив инвалидность, он надел протезы и, проявив невероятную силу воли, вернулся в строй. Всего на счету Маресьева 86 боевых вылетов, 10 сбитых фашистских самолетов. Причем 7 из них он сбил уже после ампутации ног.
Книга завоевала славу не только в СССР, но и во всем мире. «Только до 1954 года общий тираж ее изданий составил 2,34 миллиона экземпляров. Повесть около сорока раз издавалась за рубежом. И около ста раз — на русском языке. Она пользовалась огромной популярностью в советской стране и далеко за ее пределами. И не только потому, что рассказывала о легендарном подвиге советского летчика. И даже не только потому, что стала учебником мужества. (Борис Полевой ярко показал, как можно жить в самых нежизненных условиях. Более того, как можно выжить в самых нежизненных условиях. И ещё более — как остаться человеком в самых нечеловечных условиях). Но, прежде всего, потому, что у каждого, каждого человека есть шанс на жизнь, даже когда шансов нет. Особенно если знаешь, зачем живешь…» — писала исследовательница творчества Бориса Полевого Елена Сазанович в своем эссе.
Удивительно, но очерк, на основе которого Борис Николаевич писал свою знаменитую повесть, изначально зарубили. В 1943 году Полевой отправил очерк о Маресьеве в редакцию. Но в печать материал так и не вышел. Когда автор вернулся с фронта и спросил в редакции, почему очерк не напечатали, ответом ему стал готовый оттиск его материала. Наверху была резолюция: «Интересно, но давать сейчас несвоевременно. Пусть тов. Полевой напишет об этом потом подробнее». Конечно, почерк Иосифа Виссарионовича Борис Полевой узнал сразу.
Полевой решил, что пора писать книгу о Маресьеве. Именно тогда он создал ее меньше чем за 20 дней. Позже по книге будут поставлены фильм и опера композитора Сергея Прокофьева. Несмотря на огромное число государственных наград, писатель оставался очень скромным человеком.
Борис Николаевич, подводя в конце жизни итоги своего писательского труда, написал: «Я увидел, что смог, и описал, как сумел».
Борис Полевой. Собрание сочинений в девяти томах. Том первый. Горячий цех. Повесть о настоящем человеке - М.: Художественная литература, 1981 - 527 с., портр. 100000 экз.
Это первое Собрание сочинений в девяти томах Бориса Николаевича Полевого (1908-1981), дважды Лауреата Государственных премий, было предпринято при жизни автора. Писатель увидел вышедшим в свет только первый том.
Борис Николаевич Полевой успел просмотреть и подготовить в набор первые пять из девяти томов.
Остальные тома изданы под наблюдением комиссии по литературному наследию писателя.
В 1945—1946 годах писатель работал корреспондентом в Нюрнберге,
где шел процесс над лидерами Третьего рейха.
Автор четырёх книг военных мемуаров «Эти четыре года».
Менее известны материалы о его присутствии на Нюрнбергском процессе в качестве корреспондента газеты «Правда» —
«В конце концов» (1969).
Борис Полевой "В конце концов" (его заметки о Нюрнбергском процессе):
"В длинные вечера здешней ранней весны, почему-то похожей на нашу позднюю осень, на улицу никого не тянет, в гостиных пресс-кемпа, в его читальнях, в баре между нами и зарубежными коллегами возникают беседы и споры. Иногда острые, но чаще добродушные.
В этих спорах нашим боевым слоном неизменно является Даниил Краминов, хорошо знающий зарубежных коллег и условия их работы.
– Вот я в своей газете могу обругать любого сенатора либо конгрессмена, и мне ничего не будет, – шумит представитель херстовского агентства. – А вы можете?
– Можем, ругаем и министров. У нас есть государственный лозунг – самокритика нужна нам, как воздух, как вода.
– Я могу выйти на площадь перед Белым домом и сказать во всеуслышанье: «Трумэн – дурак». А вы?
– Я тоже могу выйти на Красную площадь и сказать: «Трумэн дурак», – отвечает Семен Нариньяни.
– А можете вы сказать это о Сталине?
– Не можем, это было бы клеветой. Он такого названия не заслуживает. А клевета в печати у нас – уголовное преступление.
После этого скрещения шпаг остроумия включается в разговор Даниил Краминов. Улыбаясь, он спрашивает:
– А вот своего босса, сенатора или депутата, с которыми ваш босс дружит и на которых ориентируется, сможете вы обругать? Ну? Вас напечатают? А если напечатают, что с вами потом произойдет?
Наступает пауза. Наши западные коллеги переглядываются. Здесь любят остроумие, ценят едкое слово и, что особенно приятно, умеют посмеяться и над собой. На этот вопрос Краминова никто предпочитает не отвечать.
И еще возникают постоянные споры о свободе печати и демократии. У нас отличные переводчики, знающие И точное обозначение и все синонимы этих слов. Но сговориться по этому поводу мы так еще и не смогли, ибо каждая сторона вкладывает в них свой смысл и понимает их по-своему… Однако и здесь можно договориться, доспорить, не играя в поддавки и не изменяя своим убеждениям.
В бесплодных спорах о свободе печати умный Ральф участия не принимает. Сидит, улыбается, думает о чем-то своем. На днях по газетам прошумела его статья, в которой он рассказывал, что под крылышком американской военной администрации, вот здесь в Баварии постепенно формируются объединения изменников, бежавших из славянских стран в боязни ответа за совершенные во время оккупации преступления. Я знаю об этих формированиях от Ярослава Галана, который, пользуясь своим западногерманским выговором да и довольно большой известностью на Львовщине, наблюдал за этим процессом, понимая, что это новое явление чревато весьма серьезными последствиями. Я переслал газету со статьей Ральфа в Москву. Она была перепечатана в «Правде» и широко прошла по нашей прессе. Желая сделать приятное Ральфу и Тане, я дал им «Правду» с этой статьей. Он только грустно улыбнулся и вздохнул:
– Что такое, почему?
Уже потом Таня рассказала, что он получил от главного босса, говоря соленым языком, весьма соленую селедку. Пришла гневная телеграмма, сообщавшая, что в таких статьях редакция не нуждается и если что-либо подобное повторится, она перестанет нуждаться и в нем. Так это было и написано в телеграмме, хотя она была адресована не какому-то там судебному хроникеру, а известному публицисту.
В этот вечер мы сидели в баре у Дэвида. Пили неразбавленное виски и молчали, ибо даже обаятельной Тане не удавалось разворошить мужа. Уже трижды мигнуло электричество, что означало: пора, братцы, спать. Уже бар опустел, и, кроме нас, в нем остались лишь два норвежца, нагрузившихся настолько, что им трудно было отклеиться от стульев. И вдруг Ральф заговорил:
– Мистер Борис, вот вы тут спорите о свободе печати. Наши не обманывают вас, когда говорят, что могут обругать конгрессмена или сенатора. Это в общем-то правда. Но называется ли это свободой? Вот у меня в голове множество острых тем, нужных и, как мне кажется, очень важных. Но они не нужны моей редакции, моему издателю. Писать о них бесполезно. Не напечатают или вернут с припиской, что я сошел с ума, и со счетом за бесполезно потраченные телеграфные расходы. Понимаете? Писать я действительно свободен, что хочу, а вот печататься… Вот так обстоят дела. Вы когда-нибудь наблюдали, как птица, залетевшая в комнату, бьется о стекло? Ей кажется, что ничто ее не задерживает. Небо, поля, лес – вот они рядом. Она летит и падает, больно наткнувшись на что-то невидимое. Добьем виски, а? Ведь за него все равно заплачено.
– Не надо, милый, – Таня заботливо отводила его руку от бокала.
– Дорогая, сегодня это надо, – твердо сказал он, прикладывая бокал ко рту. – Свобода печати. Мы ею здорово гордимся, и она действительно утверждена законом. Но сколько таких вот невидимых глазу преград. – Он поднял худую руку с растопыренными пальцами. – Направление твоей газеты – раз, – он загнул палец. – Оно меняется, и иногда кардинально, в соответствии с политической погодой. И я, журналист, должен меняться в соответствии с ним. Иначе стану белой вороной и меня изгонят из стаи. Читатель – два, – он загнул второй палец. – Ох, вы и не подозреваете, что такое наш читатель. У него политический горизонт десятилетнего мальчика, и он ничего не хочет знать за пределами своего крохотного мирка. Статью, в которой нет ни крупицы «сенсейшен», он читать не станет. Когда-то нацизм был сенсацией, он боялся его, интересовался им, а сейчас вот ему неважно, что в освенцимских печах сожгли два с половиной миллиона людей, таких же, как он сам. Освенцим – это прошлое, и оно его совершенно не интересует. Его сейчас интересуют результаты соревнований в регби между командами «Янки» и «Сенатор»… И каждый из нас должен умерять свой рост, укорачивать себя, подравниваться под его уровень. Иначе ты станешь скучен и сделаешься для него совершенно не нужен… В-третьих, – и он загнул третий палец, но Таня легонько толкнула его ногой. – Да, дорогая, ты права, я слишком заболтался. Мы утомили нашего друга. Борис, еще виски?
Я отказался, мы встали, пошли к дверям. Он опять был сосредоточен, взгляд его был обращен как бы внутрь себя. Таня крепко держала его под руку. На лестничной площадке он остановился.
– Птица, залетевшая в комнату, ударившись раз-другой о стекло, или разбивается, или начинает понимать, что ее отделяет от леса невидимая, но непреодолимая преграда. И оставляет свои бесполезные попытки покинуть тесный комнатный мир… Бай-бай!
Он помахал мне рукой и стал спускаться по лестнице. Это был не левый и, конечно, не коммунистический журналист. Это был респектабельный буржуазный корреспондент…"
Именем писателя назван теплоход. 16 марта 1978 года «за создание произведений, правдиво отображающих героические и трудовые подвиги калининцев в годы Великой Отечественной войны и мирного труда, большой вклад в развитие города и в связи с 70-летием со дня рождения» Б. Н. Полевому было присвоено звание «Почётный гражданин города Калинина».
С постройки и до 1981 года теплоход носил название "Десна", с 1982 года и до настоящего времени "Борис Полевой"
Благодарю Лена! Хороший и интересный, а главное правдивый писатель. жаль, что в наше время мы мало его читали. Кроме "Повесть о настоящем человеке" ничего и не слышали...надо почитать...
По рассказу "Мы советские люди" был фильм "Я - береза!".С Фатеевой в роли разведчицы.Помню из отрочества. А еще любимая "Юность", как раз годы нашего взросления, набирались ума со страниц журнала, многое прочли там впервые, за что спасибо Борису Полевому.Да и его читали, не только про Маресьева.
Ответ на комментарий Agnieszka75 #
Спасибо, Сашенька, напомнила про фильм "Я - береза!", надо будет пересмотреть.
Журнал "Юность", если не успеешь подписаться, то в библиотеке на него очередь была!..
Ответ на комментарий babeta-liza #
Добрый день, Лиза! Полевой не был писателем одной книги, но и одна его "Повесть о настоящем человеке" делает его всемирноизвестным.
Ответ на комментарий officersha #
Храню "Юность" до сих пор...Жалею, что многое повырезано, но тогда по-иному не получалось, переписывать долго. Сейчас берешь в руки как драгоценную реликвию, рисунки на обложке рассматриваешь, а уж чтение...не оторваться. Какие стихи! Не только маститых, это само собой, молодых, рядовых советских поэтов.Не нынешнее графоманство с интернетными рифмами. Вот оно, воспитание, ненавязчиво, но зримо и ощутимо. Впрочем, как ныне, полное его отсутствие, тоже ощутимое.
Ответ на комментарий Agnieszka75 #
Ушла эпоха. всё другое... Но это закономерно. Была эпоха Пушкина, потом Серебряный век, потом Маяковский, Твардовский, Симонов, Рождественский. Высоцкий и пр.пр.... Сегодня Интернет!
А новейшее - это корона-вирус! Вот интересно стихи или частушки есть на злобу дня?..
