"Я предпочитал с нашей 7-й Роты попадать на просторы Измайловского проспекта, на который выходила наша улица с другого конца. Там стоял ряд одинаковых зеленовато-белых кубов – казарм измайловских солдат с палисадниками, один как другой, и белела громада Троицкого собора с колоннами и золотыми звездами на синих главах. Тут было менее людно, казенно-чинно и веяло уже Санкт-Петербургом».
Из цикла «Петербург, время и место»
"Я точно первый открываю этот мир с его томительной и горькой поэзией», - сказал однажды Мстислав Добужинский.
Он первым из художников показал фантастичность и загадочность непарадного Петербурга. Даже в самых мрачных пейзажах Добужинского чувствуется человеческое тепло и доброе сердце автора.
Ведущий: Валерий Дегтярь.
Найти старинные изображения этого квартала непросто, ведь захолустные окраины Петербурга не особо привлекали живописцев. За одним исключением: Мстислав Добужинский, живший в 1900-е годы по соседству в Ротах (современный адрес – 7-я Красноармейская улица, 16), испытывал большой интерес как раз к такой непарадной стороне города. В своих воспоминаниях художник признавался, что, вернувшись в 1901 году после учебы за границей, он остро почувствовал тот момент, который отличал Петербург от европейских городов: «Меня, конечно, восхитила тоже по-новому его красота, которою любовался с детства, – Нева и стройные ансамбли зданий, поразили величие и поэзия ампира. …Но еще острее меня теперь уколола изнанка города.
<…> Эти задние стены домов – кирпичные брандмауэры с их белыми полосами дымоходов, ровная линия крыш, точно с крепостными зубцами – бесконечными трубами, – спящие каналы, черные высокие штабеля дров, темные колодцы дворов, глухие заборы, пустыри.
<…> Изумляли меня и контрасты, наряду со строгими ансамблями я видел знакомые с детства уютные, совсем провинциальные уголки, деревянные домишки со ставнями, стоящие бок о бок с многоэтажными домами, наивные вывески. <…>
Я не только пассивно воспринимал все новые впечатления Петербурга, у меня рождалось неудержимое желание выразить то, что меня волновало. Волновало и то, что этот мир, каким я его увидел, кажется, никем еще не был замечен, и, как художник, я точно первый открываю его с его томительной и горькой поэзией. Конечно, я был охвачен, как и все мое поколение, веяниями символизма, и естественно, что мне было близко ощущение тайны, чем, казалось, был полон Петербург, каким я его теперь видел…<…> Окрестности нашего жилища были мрачные, недалеко пролегал жуткий Обводный канал, а наша улица упиралась в Забалканский проспект, всегда грохочущий от ломовиков, полный суетливого люда, одна из самых безобразных и даже страшных улиц, настоящий Питер.
На углу нашей 7-й Роты и Измайловского проспекта стоял старинный верстовой столб в виде обелиска, который придавал особую ноту этому пейзажу и слабо, но утешал.
В осеннюю липкую слякоть и унылый, на много дней зарядивший петербургский дождик, казалось, вылезали изо всех щелей петербургские кошмары и “мелкие бесы”, и я спешил пройти скорее угнетавшие меня места…
Я предпочитал с нашей 7-й Роты попадать на просторы Измайловского проспекта, на который выходила наша улица с другого конца. Там стоял ряд одинаковых зеленовато-белых кубов – казарм измайловских солдат с палисадниками, один как другой, и белела громада Троицкого собора с колоннами и золотыми звездами на синих главах. Тут было менее людно, казенно-чинно и веяло уже Санкт-Петербургом».