После  Руины  начинался  подъем  к  первому  из  холмов,  оцепляющих с юга Петергофскую  долину.  И  здесь,  на  полусклоне, стоял прямо в поле большущий двуглавый  черный  бронзовый  орел, протягивающий свои свирепые клювы в разные стороны  и впивающийся когтями в гранитную глыбу. Эта черная царственная птица представлялась  мне  тем  огромнее  и  чудовищнее, что неподалеку от нее стоял домик сторожа с садиком, и они казались в сравнении с орлом крошечными.

    В  последующие времена, в разгар моего романа с Атей Кинд, мы очень любили заходить  к  Орлу,  пить  молоко  или  хлебать  простоквашу, закусывая краюхой черного  хлеба  (это  всегда  можно  было  найти  за несколько копеек у милого сторожа-инвалида), но уже прежнего трепета я не испытывал.

    Орел  мне  казался сократившимся, съежившимся, "обезвреженным" - так что я не  пожалел  особенно,  когда  в середине 1890-х годов его сняли с Бабигонских высот  и  перевезли  в Петербург, чтобы поставить, в ознаменование ряда побед, перед полковой церковью стрелков на Кирочной улице.

    Первый  из  трех  Бабигонских  холмов  украшен  дворцом  Бельведер, высоко подымающимся своей колоннадой из синеватого мрамора над всей местностью. И тут пикниковая   традиция   требовала  остановки  и  снова  все,  кроме  старушек, разбредались  по  террасам  сада,  в  котором стояли совсем такие же бронзовые кони,  как  те,  что  украшают  Аничков  мост. А сверху, с балкона Бельведера, открывался  на  все  стороны  прославленный и действительно изумительный вид - вовсе  не  какой-либо  унылый  финский  пейзаж, а самый подлинный российский с нежными  тенями облаков, скользящими по мягко-волнистым полям, с разноцветными золотистыми  нивами,  зелеными  лугами  и  темными лесами. В сторону Петергофа из-за  деревьев  торчала готическая башня "папиного" вокзала и сверкали купола Большого  Дворца,  а вдали за горизонтом яркой звездой в лиловатой дымке, сиял Купол   Исаакия."

 

И теперь дали, открывающиеся с Бельведера трогают.