У меня была девушка, давно, в Германии. Однажды она поехала из Германии в Грузию, получила грант. И я месяц жил без нее, работал у вьетнамцев, ел их рис, скучал, по субботам ходил в парк, где дети вьетнамцев пускали змея, глядел на змея в небесах.

А потом она вернулась из Грузии. Встретились мы где-то в другом городе, не там, где я подрабатывал. Не помню ничего — помню синий проем открытого окна и как смотрел в глаза. Какой-то был особый вечер, вне понятных эмоций встречи после разлуки. Прозрачная синева воздуха, долгая кровать, шары на спинке. Все вспоминается как на Петрове-водкине, приподвернутым, выставившим плоскости поперек линейной перспективы.

Мы почему-то рассчитали, что сегодня «можно». Так никогда у меня не было – а как будто я отдал себя ей. Что-то такое было, про что только сказки и мифы намекают. Вот там-то и помню ее глаза. Что-то стало вдруг внятно — здесь слова буксуют – и я не сразу смог подавить это непонятное, неприятное в своей силе чувство.

Все наши расчеты полетели с хребта Кавказа. Мы были студенты оба, да и я был малодушен и боялся. Поехали мы, через месяц, когда она с полосочкой в руке вошла — во Франкфурт. Там полузнакомый врач полузнакомых за 600 марок делал аборты. Еще в Голландии можно было сделать, но туда было далеко. Я как раз за месяц денег у вьетнамцев заработал, и ничего не истратил, потому что вьетнамцы бесплатно кормили белым слипшимся рисом. Помню тех шестерых синеватых Клар Вик. Помню, как мы боялись контролеров во франкфуртском метро, но не платили: денег совсем не было, кроме тех синеньких. Что-то было в том подозрении, с каким мы озирались на всех, кто напоминал блюстителей, а напоминали их все.

Хирург оказался молодой, в очках, и пока заполнял бумаги, жаловался, что коллеги третируют его за помощь женщинам, — хотя мы его ни о чем не спрашивали. Ее уложили в кресло. Я, наверное, не должен бы рассказывать. Меня посадили рядом на табуреточку, я то ли ее руку сухую и морщинистую взял, то ли сам за нее схватился. Какой-то прозрачный пылесос подтянули, прозрачный шланг и металлизированный шланг, включили это все. Хирург начал орудовать, подруга моя закричала новым голосом, по шлангу поползло розовое, разделенное пузырями, как в коктейльной трубочке, и я в эти шланги в обморок и упал. Больше нечего и рассказывать, про жизнь после нашатыря.

А через несколько дней мне ночью приснилась девочка. Лет пяти. Она на меня смотрела, с любовью и сожалением, из какого-то серого пространства, где вокруг ничего не было. Я там же, во сне, зарыдал, потому что сразу все понял. Нельзя было не понять.

Позже я этот сон видел еще, но только уже как сон о сне – ее саму я больше не видел. У подруги моей, слава Богу,  сейчас двое детишек замечательных, и муж не чета мне. У меня детей нет. Про аборты я с тех пор – прошло 14 лет — не могу вести дискуссий.

Источник: авторский блог, публикуется с разрешения автора

Источник: http://lazarev.org/ru/interesting/full_news/7_nepridumannyh_istorij_pro_abort/

Аборт не аннулирует твою беременность... он делает тебя тем, кто убил своего собственного ребенка.