Холодно и одновременно жарко. Красные берега реки будто покрыты медью. Ждем переправы. Павлик увидел заячьи следы и бежит к отцу: "Папа-папа! Волчьи следы-волчьи следы". "Ааа," - равнодушно-добро тянет Николай и со стеклянным взглядом пинает гальку у реки. Пускаем блинчики: "Раз-два. Раз-два. Раз-два-три". Переправа-переправа: берег левый-берег правый. Едем по реке, гудим. Я высматриваю рыбок на дне (может, хариусы?). Нам говорили, что хариус - это 'рыба-ребенок'. Когда узнала, сразу расхотелось есть северное блюдо из детей - оказалось вкусно. Час до Палащелья. Что я знаю о Палащелье? Пока ничего. Там жили мужчины, которые делали прялки. Невелико знание. Нас встречает почта с разбитыми окнами. Стучим. После продолжительного молчания открывается дверь, из-за которой выглядывает бабуля, напуганная, думает, что мы хор и приехали давать концерт. Но мы не хор.

"А покажите кладбище". Проходим мимо старого обетного креста - весь обвешан платками. Намолено, и, как говорят местные, написано не по-нашему.

"Отец мой прялки делал, да нонче помер". Здесь о смерти говорят "нонче", будто это временное состояние: нонче помер, а завтра встанет.

Пошли на старое кладбище. Вспоминаю, как делали прялки. Брали место, где ствол переходит в корень, чтобы у прялки была "нога", на которую сядет вязальщица. То есть она, как птица, сидит на дереве, и естественные изгибы тела соприкасаются с изгибами корня. Русская корневая-коренная эротика. А на прялке нарисованы кони, корабли, курицы, мужики-охотники, ёлки - это часть мужчины. Мужчина-корень-женщина-веретено-спицы-варежка-руки-дети. Мужчина - корень.

Зашли в лес. В своих вечных домах спят дяди, отцы, деды, рядом - их жены-вязальщицы. Вяжет старая внучка, сидя на "ноге" отца, довязывает своё бытие. Спит город мастеров и не проснётся вовеки.