Дом дур. Часть I: «Нет часов, нет зеркал, нет прогулок, весь день за просмотром телевизора»

Спецкор «МК» 2,5 недели провела в провинциальном сумасшедшем доме в качестве рядовой пациентки, чтобы понять, какова современная принудительная психиатрия в России

Там нет времени, а единственные часы стоят.

Нет зеркал, ведь здешние обитательницы могут обойтись и без них.

Нет прогулок, хотя они есть даже в колонии строгого режима.

Там не дадут тебе ручку, чтобы написать жалобу или заявление о выходе на свободу.

Там, наконец, понимаешь, что в романе Джейн Эйр жалеть надо не столько главных героев, сколько безумную жену мистера Рочестера, запертую на чердаке.

Там тебя окружает пять десятков таких бесправных «миссис Рочестер»…


Я не снимала лица пациенток (как и положено по законодательству). Вверху единственные часы, которые давно остановились

Предать огласке эту историю я решила не ради себя (понятно, что я ещё огребу негатива в свой адрес), а потому что считаю: то, что я пережила и чему свидетелем стала, не должно быть ни в одной нашей больнице.

Я осознаю, что этот опыт дан мне не просто так. И не просто так я попала в психушку в качестве рядовой пациентки. Я должна, даже обязана, лично свидетельствовать о том, что происходит за закрытыми дверями самой закрытой системы здравоохранения — психиатрической. Для того, чтобы такого не было нигде. И ни с кем.

Прежде чем перейти к тому жуткому ужасу, в котором я пребывала с 30 марта по 16 апреля 2025 года, я хочу начать с того, как оказалась в этом месте.

В конце марта я, устав на работе, приехала на свою малую родину в Тамбов, чтобы несколько дней отдохнуть в санатории, где у меня из-за многочисленных массажей и омолаживающих процедур началась сильная бессонница и подскочило давление свыше 200. Признаю, это был мой косяк…

Сестра, которая приехала меня навестить, перепугалась, ей показалось, что я отравилась снотворным (к тому времени я не спала уже пять суток), я сама мало что соображала в тот момент, я то спала, то находилась в полусне, сестра со страху схватила меня и повезла на машине в областную больницу, где мне поставили под вопросом «отравление медикаментами» и перенаправили в психиатрическое отделение той же больницы.

Я сама мало что помню из того дня, хотя, исходя из официальной медицинской документации, была: «В сознании. Контакту доступна. Ориентирована в месте, времени и собственной личности верно. Наличие голосов отрицала. Активно бредовых идей не высказывала».

Помню, как подписывала в больнице разные документы. Как оказалось, это согласие на добровольную госпитализацию.


В психиатрическую больницу меня отправили с диагнозом «отравление медикаментами»

Комната дневного пребывания

…Я очнулась от яркого света. Голова не болела. И наконец-то не хотелось спать. Лежу на огромной металлической кровати, подо мной клеенка, вся скомканная, оранжевая, из такой в роддомах делали бирочки для младенцев. На соседних кроватях лежат больше десятка женщин разных возрастов. Раздается голос: «Всем подъем и в комнату дневного пребывания».

Женщины послушно встали, заправили койки и куда-то пошли. Я с ними. По широкому коридору с фисташковыми стенами в комнату примерно сорока метров, там стол, за ним стулья, по периметру расставлены жесткие кушетки. Те из женщин, кто пришел первым, сразу же завалились на них калачиком, оставшиеся заняли стулья и уткнулись головами в стол, кому не осталось места, начали ходить на маленьком свободном островке справа, взад и вперед.

Вверху на стене висел включенный телевизор. Орал музыкальный канал.

— Сколько мы так будем? — спросила я у девушки, вышагивающей рядом. Та казалась вполне нормальной, только глаза мутные.

— До обеда, — ответила она. — С перерывами на завтрак и сигареты, их выдают, если хорошо себя ведешь.

Она и рассказала мне про порядки в психушке. Что ее зовут Лена (все имена изменены), ее поместила туда мама «после истерики». Она здесь лежит уж больше трех недель. Мама не хочет забирать ее домой.

— А обед во сколько?

— Примерно в 12 (то есть часов через 6), все палаты сейчас закрыты. Зайти туда ты не можешь. Ходить свободно по большому коридору тоже не можешь. Отругают.

Я узнала от Лены, что подъем в отделении в 6:00 утра. Зачем так рано??? Для меня немного дико, как это так, вместо того, чтобы больные люди спокойно лежали у себя в палатах, как в обычных больницах, они вынуждены с утра смотреть телевизор или ходить кругами. А если кому-то плохо?

Я поняла, почему эти женщины лежат на столе и кушетках и не поднимают голов — судя по всему, они под действием лекарств.

Выйти «из комнаты дневного пребывания» можно было только в туалет напротив. На выходе две санитарки. Дверь в отхожее место не закрывалась, так что пациентки испражнялись чуть ли не у всех на глазах. Даже в тюремных камерах унитазы прикрывают невысокой стенкой, я это знаю точно, потому что в прошлый созыв была членом ОНК Московской области, проверяла места лишения свободы, люди же не животные, им присущи смущение и стыд.

— А гулять когда? — спросила я Лену.

— Здесь не гуляют.

— А свидания с родственниками?

— Они запрещены, действуют карантинные ограничения.

Какие ограничения, 2025 год на дворе, ковид давно закончился!!!

— А что ещё можно? Книжки читать? ПисАть? (Для меня это самое важное).

— Книжек нет. Ручек и тетрадей тоже. Мобильники дают три раза в неделю на 10 минут, если хорошо себя ведешь.

Я хотела пить. Я хотела в туалет. Я чувствовала, что ещё немного и меня разорвут рыдания. Лена показала мне на бочок с кипяченой водой рядом с уборной, там же стояли два белых ведра. На одном было написано «грязные кружки», на другом «чистые кружки».

— Это не может быть наяву. Просто не может и все… — повторяла я про себя как молитву.

Когда мы пошли завтракать, я увидела листок на доске объявлений, на нем было черным по белому четко написано, что просмотр телепередач длится не шесть часов, якобы с «13-00 до 12-00 ежедневно». Как говорится, не верь глазам своим.

Да, да, именно с 13 и до 12, как будто время в больнице повернулось вспять.

Кстати, многое здесь было странным по времени. Например, терапевт, к которому меня повели на осмотр на следующий день, принимал с 8 утра и точно до 15 часов 12 минут. Почему? Потому.

Чтобы пройти к столу на завтрак, каждой из нас санитарка брызгала антисептик на руки. Девушка с заячьей губой, которая сидела напротив меня, предложила забрать мою порцию. Я с благодарностью протянула ей железную тарелку. Меня мутило.

Потом мы все вместе снова вернулись в «комнату дневного пребывания», чтобы продолжить смотреть телевизор, и тут меня прорвало… Я рыдала так сильно и так громко, что привела в негодование санитарок.

Они начали кричать, чтобы я заткнулась. «Что мы, не видим, что ты выделываешься?» — это были самые «ласковые» эпитеты в мою сторону.

— Ну сейчас тебе Верка покажет… Ну, держись, выискалась тут…

Вперед выступила огромная женщина с грудями не меньше десятого размера и стрижкой каре. Это была Вера Открыткина (конечно, у нее другая фамилия, но настолько же неправдоподобная, что мне долго не верили близкие, что эта женщина реальна, им казалось, что я выдумала и ее фамилию, и ее саму).

Потом я узнала, что Вере Открыткиной 54 года, она четырежды судима, первый раз в 1989 году, ещё в СССР, в 17 лет отбывала срок за кражу, другие разы за поджоги. У нее есть два сына, которых воспитала сестра-опекун, так как Вера вроде как была лишена родительских прав. А в прошлом году ее сын подписал контракт с Минобороны и с ноября 2024-го от него нет вестей…

Вера замахнулась на меня. Не исключаю, что она просто пугала и не ударила бы, но в тот момент я вся сжалась, на всякий случай собираясь подставить другую щеку, потому что все равно бы не справилась с этой крупногабаритной бабой.

«У меня сын не звонит и не пишет, мне на тебя насрать», — сказала она. (Слова были более грубыми, но их смысл я передаю верно).

Я зарыдала ещё горше. Мне стало ее безумно жалко, с ее туловищем, что перекосило от тяжести грудей, и сына ее тоже жалко.

Может быть, это был стокгольмский синдром. Или просто мое желание выжить в этой непривычной среде, понравиться Верке, смягчить свою участь. Но в ту минуту ощущение безмерной жалости к нам обеим, к миру вокруг казалось мне единственно правильным решением.

«Он найдется. Вот увидишь, найдется твой сынок», — обняла я ее, и дальше мы рыдали уже обе.


Согласно расписанию телевизор здесь смотрят с 13 до 12 часов утра, а также есть время и другим занятиям по интересам. На деле все время занято только ТВ.

Брошенные и забытые

Когда-то, вечность назад, я писала статью о пожизненно заключенных с острова Огненный на Вологодчине и охранниках с соседнего острова Сладкий, которые их стерегут.

Тогда мне казалось, что обе эти категории были одинаково обречены на неволю. Вот только охранники могли уйти в любой момент. И это был их выбор — остаться.

Собственно, как и у заключенных. В конце концов, никто не заставлял их совершать тяжкие преступления. В отличие от запертых в психушках душевнобольных людях, которым просто не повезло страдать таким заболеванием, кому-то с детства или кому-то приобрести его в более взрослом возрасте.

Это у нас в Москве душевные недуги могут быть модными, особенно в творческой среде, вспомните Киркорова, который, поругавшись некогда с «розовой кофточкой», полетел лечиться в Израиль в элитную профильную клинику, у меня самой полно знакомых, которые тратят целые состояния на частных психотерапевтов.

Если честно, прежде я любила покритиковать медицину. Это я просто не лежала в провинциальной психушке.

Здесь больные выживают, как теперь я понимаю, не сколько благодаря, сколько вопреки усилиям этих людей в белых халатах. Пусть кто-нибудь попробует меня после всего пережитого переубедить.

На мой взгляд, региональная психиатрия как десятый круг ада. С проблемами в психике люди в маленьких городах стараются справляться сами или лечиться частным образом. В государственные психиатрические больницы попадают только реально отбросы общества, бездомные, маргиналы, старухи, которые никому не нужны, кого бросили собственные семьи, кого сдали «добрые» опекуны, оставив за собой право распоряжаться чужой недвижимостью или совсем больные люди, кого просто опасаются оставлять дома одних.

Как 40-летную Дашеньку, напомнившую мне Машу из мультфильма, если скрестить ее с Медведем. Дашу в психушку периодически определяла родная семья, в агрессивной стадии Даша била всех подряд ногами. В больнице мы подружились.

Вечерами Даша просила уложить ее спать, поцеловать в щечку на ночь и подоткнуть ножки сорокового размера одеялом. «Сколько тебе лет, Дашенька?» — спрашивала я ее.

Она показывала два пальца и стискивала меня в объятьях, что есть сил. У нее были только два передних зуба. Потому что если в психиатрической больнице заболевает зуб, как мне рассказывали, то его сразу вырывают. Даше часто приносили передачки из дома и она щедро делилась со мной конфетами.

Первые пару дней я горевала над своей собственной судьбой. Потом поняла, что все, что я могу — это запоминать и свидетельствовать. И хотя к тому моменту отношения мои с медперсоналом накалились до точки кипения, для меня гораздо важнее рассказать о тех, кто был заперт в психушке надолго, едва ли не навсегда. И кто не может сам постоять за себя.

Нонне около пятидесяти лет, в юности она закончила музучилище по классу аккордеона. Была старостой группы, но однажды переволновалась перед экзаменами и потратила на себя всю стипендию студенток. Произошел нервный срыв. Поставили на учет. Работать в школу ее уже не взяли. Мама устроила ее специалистом по педикюру, очень боялась, что Нонна не сможет жить одна, и поэтому ограничила ее в правах. А перед смертью попросила двоюродную сестру, чтобы та стала опекуном дочери. Та теперь периодически сдает Нонну в больницу, последний раз за то, что та слишком часто «звонила ей на работу». Несмотря на это, Нонна любит родственницу и считает, что та права. Квартирой Нонны также распоряжается сестра.

Галя-гимнастка: ей за 60 лет. Чувствуется, что в молодости она покуролесила и была лишена родительских прав. Взрослый сын-офицер служит, мать знать ее не хочет (обычное дело). А гимнастка она потому, что сохранила тело юной девушки, может сесть на шпагат и встать на голову, но не советует этого делать никому из нас. Мечтает встретить мужчину, который полюбит ее такой, какая она есть, и возьмет к себе жить.

Анна Шишкина — вот это чудо так уж чудо. Какое-то время я лежала с ней в одной палате и думала, что сойду с ума от ее нескончаемого плача. Каждый вечер заканчивался ее причитаниями: «Ой, завтра я умру за завтраком, подавлюсь и умру», угомонить ее невозможно, днем в тихий час она, не уставая, голосила: «Подавлюсь за ужином и умру, точно умру». Это было одновременно смешно и дико слушать. Лежит человек на кровати и голосит по любому поводу. И такие стенания продолжались часами! Как-то я пригрозила, что обязательно включу ее стоны в свою статью о дурдоме, когда выйду отсюда и ее напишу, тогда она с надеждой промолвила: «И в конце я умру, да, Кать?» - «Нет, Ань, в конце ты выйдешь замуж и замолчишь от счастья».

На самом деле Шишкиной я сочувствовала, у нее был сожжен пищевод 13 лет назад, каждый прием пищи доставлял ей невыносимые страдания, ночами во сне она надрывно кашляла и круглые сутки, когда не орала, сплевывала в полотенце, она тоже была ограничена в правах, присматривал за ней пожилой отец. На воле Шишкина писала во все инстанции бесконечные жалобы на несправедливые, с ее точки зрения, госпитализации. Приходили ли ей ответы, я не знаю.

Маргарита Павловна — пожалуй, самая загадочная обитательница отделения. Ей было около 70 лет. И она жила в этих стенах долгие годы. А ее прошлое менялось в зависимости от настроения и погоды. При мне она побывала потомком одного из вождей революции (по мужу она носила легендарную фамилию), Героем Советского Союза, кандидатом строительных наук и ликвидатором Чернобыльской аварии. Но когда я попросила ее уточнить детали (ее наивное вранье, если честно, доставало), она страшно обиделась и подговорила других старух - завсегдатаев отделения выступить против меня единым фронтом. И они начали обзываться на меня и нападать. Мне-то что, развернулась, сказала: «Дуры!» — и пошла себе дальше,

Маргарита Павловна господствовала как в отделении, так и на втором унитазе в туалете, который она в прямом смысле приватизировала, усаживалась ранним утром на него как на трон, не пуская никого минут по 20.

Однажды я зашла к ней в палату и увидела на тумбочке три потрепанные книги с библиотечными штампами: «Пятнадцатилетний капитан», «Смерть Вазир-Мухтара» Тынянова и Диккенса без обложки. Это были ее личные издания. Каждая подписана несколько раз: «Уважаемому главному врачу (имярек) на Новый год», потом зачеркнуто и поверх «Уважаемому заведующему отделения». Дарила ли она их на самом деле? Вряд ли.

Потом я узнала, что ненавистный мною телевизор в «комнате дневного пребывания» был куплен как раз на пенсию Маргариты.

А раньше без него все просто тупо сидели там на стульях целыми днями, пялясь друг на друга и ничего не делая, хотя на стене висел распорядок дня, в котором стояло и чтение, и рукоделие, и психологическая работа с пациентками. При мне из этого распорядка — ни-че-го!!! Зеро!


[Вход в отделение. Надпись, что здесь по-прежнему карантин. Интересно, от какой болезни? Испанка? Тиф? Ковид? Больные не видят свежего воздуха месяцами!!!!

Черное зеркало

«А где у вас зеркало?» — спросила я санитарок, придя в себя на второй или третий день госпитализации. «А зачем оно тебе?» — обращения на «ты» здесь норма, как норма и грубые слова в отношении пациенток. «Хочу на себя посмотреть» - «А зачем?»

Сперва я подумала, что зеркала нет специально, мало ли, чтобы не разбили, но оказалось, раньше вроде как (мне так рассказали завсегдатаи) в отделении стоял трельяж, но потом его не стало. Почему? Потому.

Перед обедом, когда телевизор ненадолго выключили, я залезла на кушетку и долго вглядывалась в чернеющий экран — единственное доступное мне черное зеркало. Все-таки я оставалась женщиной даже здесь.

После тихого часа наступал черед сериалов, который глядели исключительно старухи. Удивительно, как они успевали следить за перипетиями каждой серии каждого фильма, которые шли нон-стопом. Особенно им нравились детективы и чтобы побольше крови… Кто бы мог подумать!

После ужина в 17:00 (позже был только кефир в 19:00, потом уже не кормили) можно было хоть немного продохнуть от комнаты дневного пребывания. Санитарки (если смена была относительно доброй) уходили пить чай и болтать в свою комнату, а мы могли недолго прогуливаться по коридору вдоль палат, которые все равно были наглухо закрыты, — порядок прежде всего. Порядок в нашем отделении действительно поддерживался до идеального состояния. Палаты мыли сами больные. Если делали это плохо, то заставляли перемывать.

После отбоя коридор мыли пациентки-добровольцы. За это им давали чашку чая или кофе и две печеньки. В ту пору, когда я лежала, обычно на это дело вызывалась Алиса — симпатичная фитнес-няша. Сюда она попала, так как 2,5 месяца не выходила из дома, а только прокачивала фигуру, пока брат, с которым она жила в одной квартире, не вызвал скорую. Многие повернуты на фитнесе. Но Алиса не выходила на улицу совсем и никогда не ходила на работу, только отжималась и делала по 500 приседаний подряд 24/7. Врачи посчитали, что это болезнь.

Алиса мечтала об идеальных кубиках, как у певицы Нюши, и личном нутрициологе, и ни о чем кроме этого ей было разговаривать неинтересно.

…Психически больным обычно самим до себя и своих проблем и диагнозов. Они мало чем интересуются. Персонал в психическом отделении тоже интересуется только своими делами, детьми, садами/огородами. В этом они похожи. Мы, журналисты, другие. Мне были интересны абсолютно все вокруг, все вызывало мое живейшее любопытство, к тому же отвлекало от того экзистенциального ужаса, в котором я была первые дни. Мне казалось, если я буду думать, что это все не взаправду, то это и правда станет так. Что наша жизнь — игра. Вот пусть это и будет — игра в дурдом.

У меня не было ручки и блокнота, но у меня профессиональная память. Я ходила по отделению и опрашивала по много раз наиболее интересных пациенток. Потом мне все же удалось достать ручку (выпросила) и тетрадь (ее я получила у Даши, как — расскажу позже), тогда я стала записывать их биографии мелким почерком и прятать свои сокровища под матрас, чтобы не отобрали…

«Тебе что, больше всех надо?» — кричали на меня санитарки.

Да, мне было надо больше всех — чтобы здесь не сойти с ума.

Одна из женщин в нашем отделении в первые, самые страшные, дни привлекла мое особенное внимание. У нее было прекрасное лицо Александры из «Москвы слезам не верят», то есть она была похожа на постаревшую актрису Наталью Вавилову, совершенно седая, с огромными глазами, настолько худая, что почти прозрачная. Она сидела у окна и держала в руках полиэтиленовый пакет.

Кстати, здесь все таскали за собой свои пакеты и в туалеты, и в столовую, так как считалось, что из закрытых палат их умыкнут. Кто? Зачем? И куда потом спрячут? Смешно.

«Садись рядом, — сказала мне «Александра» и подвинулась. «Ты ведешь себя странно, потому что не похожа на других и все время задаешь глупые вопросы. Это симптом заболевания».

— Какого? — поперхнулась я.

— Любого, — строго ответила она. — Найдут какого. Больше молчи. Чтобы ты ни делала, это будет симптомом и потом использовано против тебя..

Молчи.

Ага. А ещё не верь, не бойся и не проси.

…Мою первую добрую знакомую в психушке звали Светлана Н. Это ее настоящее имя. Она разрешила мне его назвать.

https://www.mk.ru/social/2025/06/02/dom-dur-net-ch...-za-prosmotrom-televizora.html

Дом дур - 2: «А что, Жириновский уже умер?»

Спецкор «МК» в тамбовской психиатрической больнице познакомилась с обитателями и их историями

Спецкор «МК» с подозрением на отравление медикаментами и на артериальную гипертензию попадает в тамбовскую психиатрическую больницу, где знакомится с ее обитателями и правилами: там время остановилось, нет зеркал и прогулок, до сих пор висит объявление о карантине. Ее «лечит» авторитетная Вера Открыткина (имя изменено), но конфликт удается погасить… Екатерина продолжает знакомиться с обитателями лечебницы и их историями.

Спецкор «МК» в тамбовской психиатрической больнице познакомилась с обитателями и их историями


Психушка в Тамбове находится на Московской, 27 — этот адрес знает каждый от младенца до старика

Мою новую знакомую звали Светлана Н. (У меня есть ее полные данные и я прошу следственные и прокурорские органы Тамбова заняться ее делом). Она лежала здесь впервые. Из дома ее к тому времени забрали около месяца назад, то есть в начале марта. Ей грозила инвалидность и лишение дееспособности. Ее судьба достойна того, чтобы о ней рассказать отдельно.

Спорная недвижимость, случайное задымление

Светлана знала наизусть огромное количество стихов. Вечерами мы тихо перечитывали друг другу отечественную классику. Она начинала, а заканчивала я, и наоборот. Ахматова, Цветаева, Северянин, Бродский, Высоцкий… Не знаю, как бы я выжила в психушке, если бы не русская поэзия! А ещё мы пели.

Здесь у меня не было компьютера, чтобы писать, у меня отняли телефон — «телефона не должно быть при себе ни у кого, исключений не будет», а для пения достаточно голоса, который всегда с тобой.

«Светит незнакомая звезда/

Снова мы оторваны от дома/

Снова между нами города/

Взлетные огни аэродрома…

Это моя самая любимая песня, дающая надежду, потому что я думаю, что она про журналистов, которых носит по всему земному шару в поисках сюжетов. Светлана тоже очень любила советский репертуар.

Она жила в Тамбове, улица Оренбургская, если я не ошибаюсь, в частном доме, который ей достался от бабушки.

В 1983-м году ещё при советской власти бабушка умерла, составив завещание, по которому дом оставался в долевой собственности за двумя сыновьями, отцом Светланы и ее дядей. Отношения с той семьей были натянуты, спорное имущество делили вот уже сорок с лишним лет.

Пока были живы родители, у Светланы была хоть какая-то защита. А потом родителей не стало, а семья дяди активизировалась.

Свете было некому помочь, кроме вымышленных героев любимых книг, от которых, если честно, мало проку.

Однажды на ее половине произошло, как она говорит, случайное задымление, которым, насколько я поняла, воспользовались родственники, обвинив во всем Светлану.

Ее забрали в психиатрическую больницу как представляющую опасность. У нее не было средств, чтобы нанять адвоката. Такие вот дела…

Меня удивляло то, что Светлана не сильно интересовалась тем, что произошло в нашей стране позже 2018 года. В этот год умерла ее мама. А она сама, как я думаю, погрузилась в депрессию.

Про пандемию она, конечно, слышала. А вот про то, что умер Жириновский, как и многие другие знаменитости, не знала. Лично я не понимаю, как можно жить на этом свете, не зная, что умер Жириновский? Но это я. А она была другой.

Как-то целый вечер я посвятила тому, что пересказывала Светлане все мировые и наши события за последние восемь лет. Она довольно равнодушно выслушала меня. «Ты как гостья из прошлого», — восхищенно произнесла я. Она равнодушно кивнула. Но вот когда я рассказывала ей о себе, она настолько внимательно слушала, задавала вопросы по делу, что я понимала, нет, никакая это не депрессия, просто есть то, что для нее важно и то, что нет. Для нее по степени значимости Жириновский не шел ни в какое сравнение со мной.

Если бы не хрупкая, почти прозрачная Светлана, которая просто заставляла меня рассказывать о себе, своей работе, петь песни и читать стихи, я не знаю, как выжила бы в том аду, который вскоре устроили мне в психушке.

Рай за 350 рублей в сутки

Конфликт начался с того, что я узнала, что, оказывается, в нашем отделении есть платная палата, где можно лежать на кровати хоть целый день всего за 350 (!!!) рублей в сутки.

Там есть личный ТВ (нет, спасибо), холодильник, санузел без Маргариты Павловны и даже крошечное зеркало над умывальником.

Все началось с того, что первые несколько дней я тщетно искала своего лечащего врача, чтобы заявить ему о том, что возражаю против своей госпитализации, я помнила, что вроде должна собраться врачебная комиссия, которая вынесет вердикт по моему поводу — отпускать меня на свободу или не отпускать. Телефона, чтобы нагуглить точную информацию, как это происходит, у меня не было но я знала был подобный случай в Астрахани. Там пациентка подала в суд на незаконное лишение свободы и выиграла, а врача отстранили от должности.

Мне сказали, что наш лечащий врач молодой (всего 5 лет стажа). Раньше в этом отделении был старый доктор, который старался вникнуть в проблемы каждой пациентки, но потом уволился.

А сейчас здесь всем заправляет средний и младший медицинский персонал: раздают сигареты и временно телефоны, и вообще рулят.


Никто не знает, что на самом деле происходит за этими каменными стенами

Мобильники были положены вечерами в понедельник, среду и пятницу. Всего на 10 минут. Моя родная сестра, та, которая отвезла меня в больницу, подумав, что я отравилась медикаментами, как оказалось, тоже принесла мне телефон и отдала сестре-хозяйке.

Сначала мне сказали, что телефоном я буду пользоваться час, но потом, что исключений не будет. И шизофреничка Даша, и журналистка Катя имеют одинаковые права в психушке. Главное, мы обе должны вести себя хорошо.

А что такое хорошее поведение? Кто определял его критерии? Как это соотносилось с Конституцией РФ — я же вроде не лишена дееспособности? Почему какая-то санитарка должна решать, как и сколько я должна пользоваться телефоном?

Я подошла к одной из медсестер и сказала, что хочу платную палату и могу ли я позвонить родным и попросить оплатить мне ее? Как это делается? Мне сказали, что да, для этого надо принести наличные деньги и как можно скорее — так как сегодня укороченный день.

Это произошло в пятницу, 4 апреля 2025 года. Я находилась в больнице уже четвертые сутки и понимала, что если врачебная комиссия и была, то меня не выпустили. Скандалить и качать права бесполезно. Надо просто попытаться как-то приспособиться к тому, что я имею на данный момент. Как только я сказала волшебные слова про платную палату, мне тут же выдали мобильный.

Я быстро набрала дочке, которая учится в университете другой страны на переводчика (она эти деньги передать бы наличными не смогла, даже если бы и хотела, но почему бы не воспользоваться возможностью и не услышать любимый голос?)

Дочь была страшно перепугана происходящим, но держалась.

Потом я набрала родителям и сказала, что мне немедленно (!!!) нужны 3500 рублей наличными. И пусть сестра срочно их принесет. Сестра была на работе. И отпроситься, видимо, не смогла.

Сестра-хозяйка ушла домой. Значит, все, до понедельника, я должна была провести не просто в «комнате дневного пребывания», но по-прежнему в палате для пятнадцати буйных, где пребывала уже четыре дня (все остальные палаты были переполнены) и куда накануне доставили чрезвычайно буйную новенькую, она одна стоила всех остальных.

Ночь накануне похорон

Новенькую звали Любовь Владимировна. Она была глухой. Но это не самое страшное. С ума «Глухую» свел сломанный слуховой аппарат, который верещал на все отделение из ее уха. Видимо, когда-то он сломался и постепенно своим визгом свел ее с ума.

Она не давала его вытащить, царапалась, кусалась и бросалась на каждого, кто пытался к ней приблизиться. Невероятно, сколько силы оказалось в этой крошечной женщине лет 60. Наконец, ее удалось как-то скрутить, привязать к кровати и вытащить гаджет из уха, вот только выключить его никто не смог. Его спрятали в сейф, но он визжал и оттуда. Вызвали слесаря, но тот только развел руками.

В таком жутком лязге и скрежете мы и провели ночь с четверга на пятницу, с 3 апреля на 4.

Никто не спал. Мало того, привязанная к койке «Глухая» тоже не спала, а горько плакала, сообщая всем вокруг, что у нее только что умерла мама и она ее назавтра будет хоронить, она проплакала так всю ночь… И мы вместе с ней.

«Жил да был один король», — ей в ответ завывала со своей койки ещё одна пациентка по имени Наина, я нарекла ее так, потому что она напомнила мне пушкинскую ведьму из «Русланы и Людмилы». Она любила петь «Боже, Царя храни», а потом тут же переходила на репертуар Аллы Пугачевой. «Паромщик», «Старинные часы ещё идут», «Миллион алых роз…». Кстати, хорошо исполняла. Поговаривали, что когда-то она даже пела на клиросе.

Под утро на соседнюю со мной койку доставили ещё одну даму с «белочкой». Я неудачно пыталась встать в туалет и задела ее, она так зыркнула на меня, что я оторопела. «Сейчас как дам… больно». «Ты кто?» «Я — Лилит. Первая жена Адама, сбежавшая из ада. Слышала?» «А как же! Лично знакома!».

Слуховой аппарат муж Любови Владимировны забрал только после завтрака. Все вздохнули с облегчением.

Теперь вы понимаете, с какой надеждой я ждала в обед эти 3500, чтобы оплатить платную палату, и которые мне так и не принесли?

В 17:30 санитарка выдала мне положенный мобильный. В общем, я тоже не ангел и, услышав голос сестры, заорала на нее: «Мало того, что я нахожусь в дурке с давлением (первые дни оно ещё оставалось высоким около 140), так мне и здесь покоя нет! Тут черт те что творится! Элементарного сделать не смогла!!! Платную палату вовремя оплатить!!!!»

Сестра бросила трубку…

Персональный ад

Видимо, я слишком сильно критиковала по телефону здешние порядки, и что я этого просто так не оставлю.

На раздаче лекарств медсестра Ольга, весело улыбаясь, протянула мне двойную дозу успокоительных препаратов. Считать же я умею. И помню, сколько пила до этого и сколько вдруг мне дали теперь.

Я немедленно потребовала, чтобы она показала мне письменное назначение врача на увеличение дозы.

«А не покажу» — И Оля рукой прикрыла тетрадь назначений.

«А я тогда не буду пить».

«А мы вызовем дежурного врача».

«А и вызывайте».

Пришла дежурная доктор с другого этажа, которая посмотрела на меня так будто я пустое место. Не знаю, что они ей наплели, но она выписала мне аж две таблетки успокоительного.

Пришлось проглотить. Но я же себе не враг. Чтобы идти на поводу какой-то медсестры. Я решила, что сделаю все, чтобы лишние лекарства в моем организме не задержались.

Обычно туалет на время приема лекарств бывает закрыт, чтобы, значит, душевнобольные, не понимающие своего блага, не выплевывали проглоченные лекарства. Но я как-то смогла пройти в туалет, засунула два пальца в рот и вызвала рвоту. А потом вернулась в свою буйную палату, подумав, что даже если что-то и осталось в желудке, то утром я это пойму по своему состоянию.

Утром у меня была абсолютно свежая голова.


За едой пациентки ходят три раза в день в обмен на сигареты

Зато медперсонал нажаловался на мое возмутительное поведение нашему молодому лечащему доктору, который дежурил в ту субботу, и он вызывал меня, наконец, в первый раз под свои светлые очи и заявил, что все пациентки в его отделении абсолютно равны: и я, и Маргарита Павловна, и Вера, и «глухая» Любовь Владимировна, и под одну меня никто не станет перекраивать никакие правила, поэтому я должна буду подчиняться общим нормам и вести себя соответствующе. Ок. Нравится мне здесь находиться — не нравиться, но кричать об этом по телефону родственникам не позволительно. Мы все здесь равны.

Но я не могла говорить с врачом грубо и начистоту. Потому что от него зависело, дадут ли мне телефон в следующий понедельник. Поэтому я промолчала.

В понедельник 7 апреля сестра наконец принесла деньги за платную палату, но они были уже не нужны, накануне на мою самую крепкую койку в буйную палату наконец положили 100-килограммовую пациентку с сахарным диабетом, а меня отправили в соседнюю палату по соседству к 40-летней Даше с шизофренией на нормальную кровать с хорошим матрасом.

Гарем султана Сулеймана Великолепного

В столовой я села с новенькой Лилит. «Я вообще-то Лиля, — сказала она мне, — Ты странная. Давай дружить». «Это почему я странная?» «Я тут раз десять лежала. И на санитарок никто не имеет права наезжать. А ты наезжаешь. И энергетика у тебя сильная. Как и у меня. Хлеб воровать вместе будем». «А зачем?» «Потому что это свобода. Хлеб воровать нельзя. А мы будем. Потому что можем. Иначе для чего у нас карманы в платьях».

Кстати, в отделении всех переодевали в одинаковые байковые платья, которые различались только по цвету: бежевые или синие с отложным воротничком. Платье Лили-Лилит отличалось от остальных, оно было зеленым, хотя и казенным, с юбкой-полусолнцем. На некоторых платьях были карманы, а на некоторых (как, например, у меня) нет.

Как оказалось, карманы — это важная деталь. В них можно было прятать ворованный хлеб. И потом есть его вечером, так как ужин самое позднее был в пять вечера, потом кухня закрывалась, и хоть лапу соси.

Но официально проносить ничего из столовой не позволяли. Хотя, если не наглеть, то на утащенный хлеб обычно смотрели сквозь пальцы. У меня аппетита не было. И почти всем, что мне давали, я сперва делилась с девушкой с заячьей губой по фамилии Рыбина. Но потом я узнала, что ночами она ходит в уборную и копается в мусорных бачках, ищет бычки. Она была из психоневрологического интерната и своих сигарет у нее не было.

А курево — самая драгоценная валюта в психушке. За нее в отделении маму родную готовы продать.

Рыбина даже вылавливала окурки в унитазе. Когда я увидела это, то сказала, что больше за один стол с ней не сяду. Я не знала, что другие не общаются с ней по той же причине. Мычащая Рыбина заплакала.

Через несколько дней Рыбина подошла и протянула мне палец: мир? Ну, что поделаешь, помирились, но сидеть вместе больше не сидели.

К тому времени я очень сильно привязалась к Свете Н. Весила она примерно раза в три меньше, чем я, и едва плелась к столу. У нее были распухшие ноги. Возможно, это был артрит или ещё какая-то болезнь.

Ей никто не приносил передачки. А я отказалась от своих в тот день, когда узнала, что сестра не забирает меня из больницы.

Я сказала сестре-хозяйке, что передачи от сестры передавать мне больше не надо. Та, как мне показалось, злорадно улыбнулась. Было видно, что она очень любит такие вот мелкие скандальчики.

Свете я отдавала свою порцию еды и свой хлеб, чтобы хоть немножко ее поддержать. Тогда Лиля-Лилит тоже стала отдавать ей свой хлеб и часть передачек — «дачек», как она называла, от мужа.

С Лилит мы сошлись свободолюбивыми характерами. Ей было 52. Выглядела она на 45. Но когда я польстила, что ей 40, то она обиделась, потому что все вокруг говорили, что она выглядит на 35. Пришлось говорить, что московские 45, это как тамбовские 25, только тогда она меня простила.

В косички Лиля заплетала антисептические салфетки. А ещё на воле слушала Кипелова и требовала, чтобы я тоже его послушала, когда выйду из дурки. Она говорила, что в будущем у нее есть священная миссия - спасти наш мир. И предлагала мне спасти его вместе с ней, но я отказалась. «Мне бы себя спасти».

Крайний раз Лилю повязали в состоянии белой горячки. Она подралась с полицией и раскачивала карету Скорой помощи, когда ее пытались туда запихнуть. Вообще-то ей предлагали проехать в участок и отсидеть там 15 суток, но она выбрала дурдом.

Если со Светой нас объединила поэзия, то с Лилькой бесячество. Мы решили, чего зря пропадать утру и начали танцевать под Шакиру. В комнате дневного пребывания на свободном островке мы ползали, прыгали и кружились — в конце-концов, для чего дурдом, как не для проявления полной свободы, здесь никто не скажет, что вы сумасшедшие, потому что мы и есть сумасшедшие.

«Дур Дом. Дом Дур», — орала, как оглашенная,

Лиля-Лилит.

А в телеке извивалась Шакира …

Старухи, завсегдатаи отделения, возмущались и требовали, чтобы прекратилась эта недружественная музыка, а лучше включали бы кровавые сериалы и утром. Но мы плевать на них хотели.

Мы перетянули на свою сторону юродивую Наину. Она тоже становилась посреди «комнаты дневного пребывания» и заводила свои «Миллион алых роз», а однажды разделась догола и побежала по коридору, ее поймали, но ее халат почему-то оказался вымазан в дерьме, и тогда я отдала ей свое байковое платье. (Пока я ещё принимала передачи из дома, мне принесли мамин халат, в него я и переоделась).

Наина мне казалась вещью в себе. И мы приняли ее в свою команду. Сперва я думала, что ей за восемьдесят. Но потом оказалось, что ей нет и 60. Просто она так выглядела. Она отказывалась есть, когда санитарка наваливала ей в первое второе блюдо, она кричала на нее противным голосом «Уйди!», обычно никто не мог понять, что Наина говорит, хотя пела та превосходно, но я становилась на колени перед ней, мне не тяжело, и она вполне понятно объясняла, что же ей хочется. Это пока я еще думала, что она глубокая старушка, а не женщина раннего пенсионного возраста. «Не придуривайся, Наина, здесь тебе не театр и не цирк, - строго сказала я ей, узнав, что она гораздо моложе.

А ещё нам регулярно устраивали баню. В тихий час два раза в неделю. Говорю же, на чистоте в нашем отделении был реальный пунктик. Вот тут 10 из 10, что правда, то правда. Никаких претензий.

Душевая была тут же в туалете — три лейки, из одной била обжигающая огненная вода, из другой просто горячая, а из третьей какая когда, иногда и ледяная.

Мне нравилось, когда наша буйная палата шла купаться последней, к тому времени душевая переполнялась паром и можно было представить, что это никакой не дурдом, а хамам наложниц султана Сулеймана. Я хватала свои кружевные трусы, наполняла их воздухом (так делают и в настоящих хамамах в Турции), намыливала их, а потом била по спине Лилит, а она — меня, это было типа как массаж.

Самая притягательная фигура, кстати, была у Веры. С нее бы картины писать. Эти ужасающие огромные груди, которые свешивались почти до лобка, от них невозможно было оторвать взгляда. «Тяжело носить, каждая по десять килограмм», — стонала Вера.

У Рыбиной я заметила шрам от кесарева. Неужели у нее был ребенок. А где он теперь? Ведь она из ПНИ. Недееспособная. Без прав. Говорить толком не умеет. Только мычит. Этого я так и не узнала.

Пожалуй, только купание примиряло персонал с теми, кого они сторожили. Во время купания санитарки становились добродушные и даже не кричали на нас, а так, покрикивали… На какое-то время мы тоже становились для них Лилями, Катями, Юлями, Верами… Девочками. Равными.

«Куда ты голая в коридор побежала, на, простыню возьми».

«Да я гель для душа в пакете забыла».

«Ну, быстрей только, по полу босыми ногами не шлепай, следы остаются…»

https://www.mk.ru/social/2025/06/04/dom-dur-2-a-chto-zhirinovskiy-uzhe-umer.html

Части III, IV, V 16 июня 2025 года
Часть VI 26 июня 2025 года