|
![]()
Русь моя!
деревца тонкого ночью морозною стынь. Кислая наша антоновка, горькая наша полынь. Смёрзлась зимой, но оттаяла, ртом из-под снега дыша, гиблая наша Цветаева, голая наша душа - вся голубая и нежная после кровавой беды, лунка, сестрица подснежника, лужица талой воды. И колыбельная матери, и ветерок над рекой, запах лампадного маслица в сельской цервушке родной. Очень неброско, пусть матово, и Левитан, и Крамской. Ясновельможной Ахматовой горестный голос грудной. Тихое наше Шахматово, яснополянский покой. Станции типа Астапово, в лаптях по снегу Толстой... Север мы, Господи, север. Тает лишь в солнечный срок наш предвесенний Есенин и антарктический Блок. Даже бессмысленный лютик в этом контексте - святой. Люди мы, Господи, люди, в смысле, что каждый – изгой. Их уже топят потопы, зной изнуряет и смог. Мы на закате Европы - ложа Великий Восток. Чуб смоляной под картузом, рьяной гармошки трёхряд. Розанов наш и Кутузов, Прохоровка и Сталинград. Церковь на сельском пригорке рухлая и без креста. Горе нам, Господи, горе, вдруго'рядь распявшим Христа. Ставили вроде бы «Чайку», а получилось «На дне». Наш величаво-печальный – или не наш уже? – Днепр. Волга у устья затеряна за'рослей за'водных меж. Сонную эту артерию только Ты не перережь. Сонмы их, Господи, сонмы, будто деревьев в лесу. Дай им свободу их слова, коше'рную их колбасу, вдо'сталь, до самого верха и до блевоты в конце дай им права человека, чёртов их банк и процент! Не отымай у нас только неба морозную стынь, тайную нашу Обломовку, кислую нашу антоновку, горькую нашу полынь
|
|