Император Николай I, делая смотр Дворянскому полку, заметил на правом фланге незнакомого кадета ростом на голову выше его самого. А надо сказать, что Николай I был человеком огромного роста. - Как твоя фамилия? - спросил царь. - Романов, - ответил кадет. - Ты родственник мне? - пошутил царь. - Так точно, ваше величество. Вы - отец России, а я - ее сын.

Берлинскому художнику Францу Крюгеру (1797 - 1857) за отлично написанный портрет Николай I велел подарить золотые часы, усыпанные бриллиантами. Однако чиновники дворцового ведомства принесли Крюгеру только золотые часы, на которых не было ни одного бриллианта. Николай 1 узнал об этом и сказал художнику: - Видите, как меня обкрадывают! Но если бы я захотел по закону наказать всех воров моей империи, для этого мало было бы всей Сибири, а Россия превратилась бы в такую же пустыню, как Сибирь.

Один помещик решил подать Николаю I прошение о приеме его сына в учебное заведение. Он был не больно-то искушен в канцелярских премудростях и не знал точно, как следует обращаться к царю в таких случаях. Подумав немного, помещик вспомнил, что царя именуют "Августейшим", но так как дело происходило в сентябре, то он написал "Сентябрейший государь". Получив прошение, Николай учинил резолюцию: "Непременно принять сына, чтобы, выучившись, не был таким дураком, как отец его".

Государь Николай Первый вышел к полку. По недосмотру одна пуговица на обшлаге оказалась незастегнутой, о чем адъютант доложил, намереваясь помочь. Государь сказал голосом, который был слышан всему полку: - Я одет по форме. Это полк одет не по форме. И тотчас полк расстегнул одну пуговицу на обшлаге.

Шел как-то Николай ночью по столице - любил проверять посты. На встречу прапорщик (в то время низший офицерский чин) одной из инженерных частей. Увидел царя и вытянулся во фронт. "Откуда ты?", спрашивает император. "Из депа, Ваше величество". "Дурак! Разве "депо склоняется?" "Все склоняется перед Вашим величеством". Николай любил, когда перед ним склонялись и прапорщик проснулся капитаном.

Один богатый саратовский помещик поехал в Петербург только для того, чтоб увидеть императора Николая I. Приехав в столицу, помещик стал подолгу гулять у Зимнего дворца. Однажды он увидел высокого офицера с властным взглядом и горделивой осанкой. Помещик решил, что скорее всего это какая-то важная птица и, поклонившись, спросил: - Извините меня, милостивый государь, что не будучи вам представлен, хочу просить вас об одолжении. - Извольте, - проговорил Николай. - Видите ли, я сорок лет живу на свете, но ни разу не видел государя. А вы, наверное, видите его чуть ли не каждый день. - Да это так, - ответил Николай. - Тем более что я и есть государь император. - Ну, если вы император российский, то я император китайский, - рассмеялся помещик. - Я пошутил, - сказал Николай. - Я флигель-адъютант государя и постараюсь вам помочь. После этого Николай спросил, где помещик остановился, и обещал, что попросит своего товарища - другого флигель-адъютанта навестить его и привезти во дворец. На следующее утро у гостиницы, где жил помещик, остановилась коляска, и новый флигель-адъютант повез его к Зимнему дворцу. Когда коляска остановилась у одного из подъездов, помещик удивился, что солдаты взяли "на караул", а барабанщики ударили дробь. Флигель-адъютант провел его в комнаты царя, но помещик, увидев Николая, все еще считал, что перед ним не император, а офицер. И только когда царь пригласил его с собою позавтракать и вышедший придворный назвал его "Ваше императорское величество", наивный провинциал понял, кто на самом деле его знакомый.

Лист и Николай I. Когда Ференц Лист давал концерт в Петербурге, находившийся в своей ложе царь Николай I стал довольно громко разговаривать со своими придворными. Лист остановил свою игру. Николай I спросил его: "Почему вы прекратили играть?" Лист ответил: "Когда говорит русский царь, все остальные должны молчать".

Когда Николай I подъезжал к родному для Белинского и Лермонтова уездному городишке Пензенской губернии Чембару, кучер вывалил его из экипажа, Николай сломал при этом ключицу и левую руку, должен был идти пешком семнадцать верст до Чембара и пролежать там на попечении местных эскулапов целых шесть недель, пока не срослись кости. Когда стал поправляться, захотел увидеть чембарских уездных чиновников, и пензенский губернатор Панчулидзев собрал их в доме уездного предводителя дворянства, в котором жил император. Они оделись в новую, залежавшуюся в их сундуках и пропахшую махоркой - от моли! - форму, очень стеснительную для них, кургузых, оплывших, привыкших к домашним халатам, и выстроились по старшинству в чинах в шеренгу, при шпагах, а треугольные шляпы с позументом деревянно держали в неестественно вытянутых по швам руках. Трепещущие, наполовину умершие от страха, смотрели они на огромного царя, когда губернатор услужливо отворил перед ним дверь его спальни. Николай осмотрел внимательно всю шеренгу и сказал по-французски губернатору, милостиво улыбаясь: - Но послушайте, ведь я их всех не только видел, а даже отлично знаю! Губернатору была известна огромная память царя Николая на лица и фамилии, но он знал также и то, что до этого Николай никогда не был в Чембаре, и он спросил его недоуменно: - Когда же вы изволили лицезреть их, ваше величество? И Николай ответил, продолжая милостиво улыбаться: - Я видел их в Петербурге, в театре, в очень смешной комедии под названием "Ревизор".

В адмиралтействе из-за медленного прохождения службы во флоте оказывались одни лишь глубокие старики. Естественно, что там часто случались похороны. А.С. Меншиков 20 лет, с 1836 до 1855 года, был министром морских сил. Однажды Николай I спросил, почему у него так часто умирают члены генерал-аудитората и адмиралтейств-совета. И назвал четырех умерших недавно адмиралов. - О, ваше величество, - ответил Меншиков, - они уже давно умерли, а в это время их только хоронили.

13 февраля 1855 года пришлось на воскресенье первой недели великого поста, а в это воскресенье обычно в церквах совершали обряд «проклятия». Торжественно проклинали вождей народных восстаний - Степана Разина и Емельяна Пугачева - и пели "Вечную память" умершим царям. В Казанском соборе служил обедню митрополит, а лаврский иеродиакон Герман, обладатель единственного в своем роде громоподобного голоса, провозглашал перед амвоном "анафему" и "Вечную память". И то и другое должно было потрясать сердца молящихся. Но вот - привычка ли тут сказалась, или усталость, или временная рассеянность, - только втянув воловью шею в жирные плечи, багровый от натуги, проревел Герман: - Благочестивейшему, самодержавнейшему и великому государю нашему Николаю вее-чная п-а-а-а... Он опомнился, испуганно оборвал свой рев, но певчие на хорах подхватили его и грянули: - Вечная па-амять! Митрополит с амвона махал им руками и кричал: - Многая лета! Многая лета! Публика в церкви переглядывалась в недоумении. Произошло общее замешательство. Одни из певчих начинали "Многая лета", в то время как другие заканчивали "Вечная память". Только через несколько дней немногодумный иеродиакон понял, что на него снизошел в этот момент дар пророчества… 18 февраля в первом часу дня Николай Первый умер.

Николай I очень восхищался известным иллюзионистом и фокусником Боско. - Да что там Боско! - сказал как-то царю Меншиков. - У вас, ваше величество, есть свой фокусник, отечественный, получше заморского. - Кто ж таков? - спросил царь. - Да министр финансов Канкрин. Он берет в одну руку серебро, в другую - золото, дунет в одну руку - выходят бумажные ассигнации, дунет в другую - бумажные облигации.