Это цитата сообщения Майя_Пешкова Оригинальное сообщение
Микеланджело Буонаротти(8):Поэзия
Автопортрет. Микеланджело Буонарроти.
“Надёжная опора вдохновенью
Была дана мне с детства в красоте, –
Для двух искусств мой светоч и зерцало.
Кто мнит не так, – отдался заблужденью:
Лишь ею влёкся взор мой к высоте,
Она резцом и кистью управляла.”
[Микеланджело Буонарроти.]
[показать]
…и ни слова о поэзии, самой младшей из его муз.
Но стоит уточнить: Микеланджело и сам не считал Эвтерпу своей музой. Поэзия не стала его призванием, она отвечала его внутреннему влечению, была делом сердца и совести. Он брался за перо в самые трудные минуты своей жизни, чтобы выразить свой образ в слове, когда не мог передать его в камне или рисунке.
Сам Микеланджело был не очень высокого мнения о своём поэтическом даре. По свидетельству Асканио Кондиви, биографа Микеланджело, Микеланджело «занимался поэзией только для собственного развлечения, воспрещая себе из этого делать профессию, постоянно умаляя свои литературные способности и говоря, что в этой области он невежда». Вазари тоже подтверждал, что Микеланджело не доверял своему поэтическому таланту, думая, что он «не умеет письменно выражать свои мысли».
«Отрадней спать, отрадней камнем быть,
О, в этот век, преступный и постыдный,
Не жить, не чувствовать – удел завидный.
Прошу, молчи, не смей меня будить».
«Мне сладко спать, а пуще – камнем быть,
Кагда кругом позор и преступленье:
Не чувствовать, не видеть – облегченье,
Умолкни ж, друг, к чему меня будить».
Palazzo dei Conservatori - Musei Capitolini - Rome
Микеланджело Буонарроти вопреки воле своей родни выбрал путь художника — архитектора, скульптора, живописца. Но были в его жизни периоды, когда он откладывал в сторону резец и кисть и предавался сочинению стихов. Он выражал в слове то, что не удавалось осуществить ему в камне или цвете.
Его поэзия являет нам страждущее сердце философа, гуманиста, художника, влюбленного. При его жизни стихи Микеланджело звучали на литературных вечерах, в кругу друзей, музыканты писали к ним музыку. Многие его сонеты и мадригалы обрели известность. Но только в старости, около семидесяти лет отроду, он уступил, наконец, уговорам знатоков и подготовил для поэтического сборника 93 стихотворения. Издание их не было осуществлено — началась Контрреформация, с ее мракобесием, кострами инквизиции, ужесточением цензуры. Казалось, время повернуло вспять и удушается все, что вырастила эпоха Возрождения.
Достигнув в подлости больших высот
Наш мир живет в греховном ослепленье.
Им правит ложь, а истина — в забвенье,
И рухнул светлых чаяний оплот.
Разочарования последних лет жизни доводили мастера до отчаяния, его не покидали мысли о тщетности всех своих трудов. Однажды, увидев молодых художников, с увлечением копирующих его фрески в Сикстинской капелле, старый мастер воскликнул: «О, скольких еще мое искусство сделает глупцами!» И только вера его с годами не оскудела:
О Боже, кровью пролитой Своей
Ты помогаешь нам избегнуть тлена.
Микеланджело всю жизнь благодарил Творца за дары, которыми был щедро наделен, за умение «видеть» звук и «слышать» цвет...
Сборник стихов Микеланджело был опубликован через триста лет после его смерти, в 1863 году в Италии. А Россия до сих пор остается единственной страной, где поэзия великого художника переведена и издана полностью.
Я тысячами душ живу в сердцах
Всех любящих, и, значит, я не прах,
И смертное меня не тронет тленье.
Микеланджело
Слава Микеланджело – скульптора и живописца – пробудила интерес современников и к его поэзии. Далеко не все были готовы понять и принять его поэзию, не отвечавшую чопорным вкусам того времени. Обаяние и сила стиха Микеланджело заключаются в его неизменной шероховатости: ведь в работу над словом он перенёс свои приёмы каменотёса и художника. Микеланджело часто упрекали в этой неотшлифованности стиха, хотя она спасла его от слащавой пустой риторики, наполнявшей поэзию многих современных ему поэтов. Один из них, Франческо Берни, обращаясь к поэтам своего времени, мужественно признал превосходство Микеланджело: «он говорит вещи, а вы говорите слова».
Микеланджело Буонарроти. Автор: Даниэле да Вольтерра.
Микеланджело был поэтом мысли, поэтому внешние события его не вдохновляли. Его поэзия наполнена раздумьями о назначении человека, о смысле искусства, о призвании художника и его отношении к несовершенной действительности. Трагические ноты звучали и в ранних произведениях Микеланджело, когда он осознал невозможность воплощения в жизнь своих высоких ренессансных идеалов героизма, величия и красоты, созданных благодаря общению с гуманистами из кружка Лоренцо Великолепного.
«Как золотом иль серебром,
Покорными огню, ждет наполнения
Пустая форма, чтоб творенья
Прекрасные, сломав себя явить, —
Так должен я преобразить
В себе, любви моей огнем,
Плененность безграничной красотою
Той, кем безмерно я влеком,
Кто стала жизни сердцем и душою.
Но слишком узкою стезею
Благая донна сходит в глубь мою:
Чтоб дать ее свет, – себя я разобью».
В «Академии Медичи» Микеланджело увидел и услышал самого яркого поэта XV века – Полициано, чтение Данте и Петрарки укрепило его привязанность к поэзии. Но крушение свободолюбивых надежд Италии, ставшей объектом борьбы двух сильных соседних государств, реакционное давление католической церкви на гуманистическую культуру эпохи Ренессанса, собственное одиночество – всё это привело к нарастанию трагизма в образах Микеланджело. И это скорбное настроение, которое раньше только проскальзывало в его произведениях, теперь стало преобладающим душевным состоянием. Об этом свидетельствует незаконченное стихотворение, написанное в период создания капеллы Медичи:
Франс Флорис, мастерская. Портрет Микеланджело Буонаротти
В плену таком, в таком уныньи
С обманчивой мечтой, с душою под ударом
Божественные образы ваять!
Микеланджело выпал гордый удел – он стал титаном Возрождения, но цена этого взлёта была высокой и горькой – одиночество, сопровождавшее его всю жизнь.Художник Асканио Кондиви, который одно время был учеником Микеланджело и в 1553 году написал книгу «Жизнь Микеланджело», основанную на рассказах мастера и своих личных наблюдениях, так объяснил причины этого одиночества: «…Микеланджело посвятил себя смолоду не только скульптуре и живописи, но также и тем областям, которые либо причастны этим искусствам, либо с ними связаны; и делал он это с таким рвением, что одно время чуть ли не вовсе отошёл от всякого общения с людьми, ни с кем не встречаясь, разве только с очень немногими.
Поэтому иные считали его гордецом, а иные чудаком и сумасбродом, в то время как он не обладал ни тем, ни иным пороком, но (как это случается со многими выдающимися людьми) любовь к мастерству и постоянное упражнение в нём заставляли его искать одиночества, а наслаждался и удовлетворялся он этим мастерством настолько, что компании не только его не радовали, но доставляли ему неудовольствие, поскольку они нарушали ход его размышлений, так как он никогда (как обычно говорил о себе великий Сципион) не был менее одинок, чем находясь в одиночестве».
«Когда ты, донна, приближаешь
Свои глаза к глазам моим, —
В их зеркале себе я зрим,
А ты себя в моих отображаешь.
Меня, увы, ты созерцаешь
Таким, как есть, – в болезнях и летах,
А я тебя – светлей звезды лучистой;
И небу мерзостно, ты знаешь,
что я, урод, живу в благих очах.
Во мне ж, уроде, виден лик твой чистый;
И все ж, кому тропа тернистей…»
У Микеланджело не было своей семьи. На назойливые расспросы он отвечал: «Живопись ревнива и не терпит соперниц: она заменяет мне жену и доставляет совершенно достаточно домашних хлопот. Моими детьми будут мои произведения». Всю жизнь он заботился о своём отце и братьях.
Микеланджело был богат (по современным меркам – мультимиллионер), но никогда не тратил на себя много денег и всегда помогал нуждающимся. По свидетельству Кондиви: «Он щедро раздавал не только свои произведения, но часто и деньги, приходя на помощь бедным, трудолюбивым и талантливым писателям и художникам».
«Но Божий молот из себя извлек
Размах, что миру прелесть сообщает;
Все молоты тот молот предвещает,
И в нем одном – им всем живой урок.
Чем выше взмах руки над наковальней,
Тем тяжелей удар: так занесен
И надо мной он к высям поднебесным».
В последние годы жизни это одиночество стало особенно мучительным: ушли из жизни его римские друзья Томмазо Кавальери и поэтесса Виттория Колонна, с которой Микеланджело связывали 10 лет прекрасной платонической любви.
1555 год тоже принёс тяжелые утраты – умерли последний из его братьев и преданный слуга. Вазари вспоминал: «Дожив до 81 года, Микеланджело чувствовал себя одряхлевшим. Только о смерти он и думал». Ожидание близкой смерти звучит в последнем сонете Микеланджело:
Средь бурных волн и в горестных блужданьях.Закончен круг земного бытия.Мой чёлн пристал и скоро должен я.Поведать о моих земных деяньях.Когда-то я в пылу моих влечений.Искусство, как кумир, боготворил,Но вижу ныне, что во мраке жил...И мучился тщетой людских волнений.Горенье творчества в душе остыло,Я двух смертей предчувствую приход.Одна близка, другая наступает.Резец и кисти стали мне постылы.Небесная любовь к себе влечёт.И длани благостные простирает.
Этот последний сонет принято считать доказательством того, что к концу своих дней Микеланджело пришёл к христианскому благочестию, чему во многом способствовала его дружба с Витторией Колонна, славившейся своей набожностью.
Микеланджело сам собрал свои сонеты и мадригалы воедино, вполне возможно, он предполагал издать их. Некоторые мадригалы Микеланджело уже при его жизни были положены на музыку и пользовались популярностью. До наших дней сохранились более 300 поэтических произведений мастера. Изданы они были впервые только спустя столетие, в 1623 году, внучатым племянником Микеланджело, но остались почти незамеченными из-за того, что издатель подверг стихи такой переработке, что они утратили свой обаяние и своеобразие.
Его чистая и суровая поэзия была «открыта» только в XIX веке. Микеланджело будет что сказать потомкам в любом столетии из-за сложности однозначно воспринимать его произведения. Ведь он сам однажды сказал, что создаёт свои произведения для тех, кто будет жить через тысячу лет после него.
Прожив долгую творческую жизнь высочайших достижений и горьких разочарований, он создал формулу успеха, которую передал нам:
Но в последние двадцать лет жизни поэзия занимает большое место в его жизни. В ней так же отразился живой процесс его страстного и глубокого осмысления взаимоотношений человека с миром:
«Любую боль, коварство, напасть, гнев ...Осилим мы, вооружась любовью.»
[Микеланджело Буонарроти.]
А теперь просто прочтите,может он станет немного ближе к Вам,понятнее и любимее
Здесь делают из чаш мечи и шлемы И кровь Христову продают на вес; На щит здесь терн, на копья крест исчез, - Уста ж Христовы терпеливо немы.
Пусть Он не сходит в наши Вифлеемы Иль снова брызнет кровью до небес, Затем, что душегубам Рим - что лес, И милосердье держим на замке мы.
Мне не грозят роскошества обузы, Ведь для меня давно уж нет здесь дел; Я Мантии страшусь, как Мавр - Медузы;
Но если Бедность славой Бог одел, Какие ж нам тогда готовит узы Под знаменем иным иной удел?
Ваш Микельоньоло в Турции.
В его стихах чувствуется непреклонная убежденность, что в этом проявляется высокий и живой закон единства и развития.
Дерзну ль, сокровище мое, Существовать без вас, себе на муку, Раз глухи вы к мольбам смягчить разлуку? Унылым сердцем больше не таю Ни возгласов, ни вздохов, ни рыданий, Чтоб вам явить, мадонна, гнет страданий И смерть уж недалекую мою; Но дабы рок потом мое служенье Изгнать из вашей памяти не мог, - Я оставляю сердце вам в залог.
«Не родился еще человек, который подобно мне, был бы столь склонен любить людей» – писал Микеланджело о себе, но, возможно именно из-за силы этой любви, его взаимоотношения с ними были довольно трудными. Отцу, братьям и племяннику он старался помогать всю свою жизнь, даже в самые трудные годы, тем не менее, письма художника к родным полны как любви и заботы, так и упреков в ответ на упреки.
О, было б легче сразу умереть, Чем гибелью томиться ежечасной От той, кто смерть сулит любви злосчастной!
Увы, как сердцу не тужить, Когда его все горше дума губит, Что та, кого люблю, меня не любит?
Как можно мне остаться жить, Когда она твердит, и это явно, Что ей себя не жаль, - меня ж подавно?
Как мне внушить ей жалость, если впрямь Ей и себя не жалко? - О, проклятье! Ужели вправду должен смерть принять я?
[показать]
Душе пришлось стократно обмануться С тех пор, как, дав с пути себя совлечь, Она назад пытается вернуться. Вот море, горы, и огонь, и меч, - Я ж в мире жить со всеми должен разом. Так пусть же тот, кто мысль мою и разум Убил, меня не бросит у горы.
[показать]
Природа сотворила Все чары девушек и донн, Чтоб дать их той, кем я воспламенен, Но кто и сердце мне оледенила. Ни разу не томила Кого-либо скорбь, горшая моей! Смятенье, страх, унылость дней Не ведали прочнее основанья; Но также ликованья Сильней не знало ни одно созданье.
[показать]
Микеланджело стремился воплотить в своих произведениях совершенную красоту и искал ее в действительности. Поэтому когда случай сталкивал его с человеком, наделенным красотой и гармонией души и тела, в нем вспыхивал безудержный восторг любви, которую он со всем своим жизненным неистовством и творческим бескорыстием обрушивал на этого человека:
Я - отсвет твой, и издали тобою Влеком в ту высь, откуда жизнь моя, - И на живце к тебе взлетаю я, Подобно рыбе, пойманной удою;Но так как в раздвоенном сердце жить Не хочешь ты, - возьми же обе части: Тебе ль не знать, как нище все во мне!
И так как дух, меж двух властей, служить Стремится лучшей, - весь в твоей я власти: Я - сухостой, ты ж - божий куст в огне!
Dessin de Luc Olivier Merson, vitrail Eugène Stanilsa Oudinot, présenté à la Cité du vitrail.
Как дерево не может свой росток, Покинувший приют пласта земного, Скрыть от жары иль ветра ледяного, Чтоб он сгореть иль вымерзнуть не мог, -Так сердце в узах той, кто столь жесток, Кто поит скорбью, жжет огнем сурово, Лишенное и родины и крова, Не выживет средь гибельных тревог.
[показать]
Прочь от любви, прочь от огня, друзья! Ожог тяжел, ранение смертельно, Сопротивленье натиску бесцельно, - Ни бегством, ни борьбой спастись нельзя.
Прочь! Я - пример, как злобствует, разя Стрелою, длань, чье мщенье беспредельно; И ваше сердце будет столь же хмельно, И вас закружит хитрая стезя.
Прочь, прочь скорей от первого же взгляда! Я мнил спастись, лишь только захочу, - И вот я - раб, и вот - за спесь награда. . . . . .
[показать]
Час от часу, все с большею отрадой, Я думой и надеждой льну к очам, В ком жизнь моя, в ком все мое блаженство; Ни ум, ни воля не встают преградой Любви, привычке, естеству, мечтам. Жить для того, чтоб зреть их совершенство; Утрать они главенство, И я б ушел из жизни им вослед; В них - милосердья свет К судьбе моей злосчастной. Нет красоты прекрасней! Кто им не отдал жизнь, тот не рожден; Кто в старости их встретит, На том наш взгляд отметит, Что к жизни он из гроба возвращен; Кто не был бы влюблен В те очи, - словно б не жил.
[показать]
Passignano, michelangelo presenta a paolo IV il modellino per san pietro
Что мне сулишь? Что хочешь сделать вновь С сожженным древом, сердцем одиноким? Дай разгадать хотя б намеком, Поведай мне, чего мне ждать, Любовь?
Уже к мете мои подходят годы, Как на излете падает стрела, И грозный огонь во мне погаснет скоро; Тебе простил я прежние невзгоды, Затем что зря ты силы извела, И я страстям отныне - не опора; Как ни дразни, не разгорится ссора: На что душе, на что очам моим То, чем я прежде был томим? Я победил: ты не страшна нимало, Хоть сил у сердца меньше, чем бывало. Ты мнишь, быть может, новой красотою Меня завлечь в твой роковой силок, Где и мудрец бессилен защищаться И опытнейший слаб перед бедою? Но, словно лед на пламени, я б мог Лишь таять, падать, но не возгораться, Одною смертью нам дано спасаться От острых стрел и беспощадных рук, Что расточают столько мук, Не взвесивши, в возмездиях за вины, Ни времени, ни места, ни причины. Уже душа моя шлет к Смерти слово И о себе с собою говорит, И что ни час, томится новой думой, И что ни день, покинуть плоть готова, И наперед в посмертный путь спешит, Страшась и веря, светлой и угрюмой. Как прозорлива ты, Любовь! Подумай, Как ты лиха, смела, сильна, грозна, Раз мысль о смерти мне страшна, Хотя она уже передо мною. Засохший ствол вновь хочет цвесть листвою!
Чего ж еще? Все ль я должник твой? Царство Твое в былом довлело надо мною, Тебе рабом я был всю жизнь доныне. Чей умысел, чья сила, чье коварство Опять влекут к тебе? Властитель злой, В чьем сердце - смерть, хоть речь - о благостыни? Бесчестье было б для святыни, Когда б душа, воскреснув к жизни, вспять Пошла к тому, кто жаждал смерть ей дать!
Все, что живет, вернется в землю вскоре; Все тленное скудеет красотой; Предавшийся любви спастись не может; Грех состоит с возмездьем в договоре, И каждый, соблазнившийся метой, Что мне прельщеньем сердце гложет, Свое злосчастие лишь множит, Ужель день смерти, благ моих опора, Из-за тебя мне станет днем позора?
[показать]
Уж сколько раз, в чреде немалых лет, Мертвим, язвим, и все ж не сыт тобою Я был, мой грех! А ныне, с сединою, Ужель поверю в лживый твой обет?
Цепей, расковок как обилен след На бедных членах! Шпор твоих иглою Как ты пинал меня! Какой рекою Я слезы лил! Как тяжек был мой бред!
Кляну тебя, Любовь, - но жажду все же, От чар твоих свободный, знать: зачем Ты гнешь свой лук для призрачных мишеней?
Пиле, червю грызть уголья негоже; Но так же срамно гнаться вслед за тем, Кто, одряхлев, утратил пыл движений!
[показать]
Когда раба хозяин, озлоблен, Томит, сковав, в безвыходной неволе, Тот привыкает так к злосчастной доле, Что о свободе еле грезит он.
Привычкою смиряем тигр, питон И лев, в лесу родившийся для воли: Юнец, творящий вещь в поту и боли, Прибытком сил за труд вознагражден
Но иначе огонь себя являет: Зеленых прутьев пожирая сок, Он мерзнущего старца согревает,
Он юных сил в нем возрождает ток, Живит, бодрит, опять воспламеняет, - И вот уж тот любовью занемог.
Кто в шутку или впрямь изрек, Что стыдно старцу пламенеть любовью К высокому, - тот предан суесловью!
[показать]
Высокий дух, чей образ отражает В прекрасных членах тела своего, Что могут сделать Бог и естество, Когда их труд свой лучший дар являет.
Прелестный дух, чей облик предвещает Достоинства пленительней всего: Любовь, терпенье, жалость, - чем его Единственная красота сияет!
Любовью взят я, связан красотой, Но жалость нежным взором мне терпенье И верную надежду подает.
Где тот устав иль где закон такой, Чье спешное иль косное решенье От совершенства смерть не отведет?
[показать]
Casa Buonarroti
Скажи, Любовь, воистину ли взору Желанная предстала красота, Иль то моя творящая мечта Случайный лик взяла себе в опору?
Тебе ль не знать? - Ведь с ним по уговору Ты сна меня лишила. Пусть! Уста Лелеют каждый вздох, и залита Душа огнем, не знающим отпору.
Ты истинную видишь красоту, Но блеск ее горит, все разрастаясь, Когда сквозь взор к душе восходит он;
Там обретает божью чистоту, Бессмертному творцу уподобляясь, - Вот почему твой взгляд заворожен.
[показать]
Скорбит и стонет разум надо мной, Как мог в любви я счастьем обольститься! И доводом и притчею живой Меня корит и молит вразумиться:
"Что черпаешь в стихии огневой? Не только ль смерть? Ведь ты же не жар-птица?" Но я молчу: нельзя чужой рукой Спасти того, кто к смерти сам стремится.
Мне ведом путь и блага и страстей, Но втайне мной другое сердце правит; Его насилье слаб я побороть.
Мой властелин живет меж двух смертей: Одна - страшна, другая же - лукавит, И вот томлюсь, и чахнут дух и плоть.
[показать]
Когда моих столь частых воздыханий Виновница навеки скрылась с глаз, - Природа, что дарила ею нас, Поникла от стыда, мы ж - от рыданий.
Но не взяла и смерть тщеславной дани: У солнца солнц - свет все же не погас; Любовь сильней: вернул ее приказ В мир - жизнь, а душу - в сонм святых сияний.
Хотела смерть, в ожесточенье зла, Прервать высоких подвигов звучанье, Чтоб та душа была не столь светла, -
Напрасный труд! Явили нам писанья В ней жизнь полней, чем с виду жизнь была, И было смертной в небе воздаянье.
[показать]
Когда скалу мой жесткий молоток В обличия людей преображает, - Без мастера, который направляет Его удар, он делу б не помог,
Но божий молот из себя извлек Размах, что миру прелесть сообщает; Все молоты тот молот предвещает, И в нем одном - им всем живой урок.
Чем выше взмах руки над наковальней, Тем тяжелей удар: так занесен И надо мной он к высям поднебесным;
Мне глыбою коснеть первоначальной, Пока кузнец господень - только он! - Не пособит ударом полновесным,
[показать]
Уж если убивать себя пристало, Чтоб смерть очам вернула горний свет, - То лишь тому, кто верой был согрет, Но жил в скорбях и бедствовал немало.
Но у людей с жар-птицей сходства мало, Не возвращает жизни им рассвет; В руках - ленца, в ногах проворства нет.
[показать]
Кто ночью на коне, тот вправе днем На миг прилечь и подремать немного, - Вот так-то жду и я, что отдохнем, О, жизнь моя, мы милостию Бога.
Зло скудно там, где скуден мир добром, И грань меж них проложена нестрого.
[показать]
Будь чист огонь, будь милосерден дух, Будь одинаков жребий двух влюбленных, Будь равен гнет судеб неблагосклонных, Будь равносильно мужество у двух,
Будь на одних крылах в небесный круг Восхищена душа двух тел плененных, Будь пронзено двух грудей воспаленных Единою стрелою сердце вдруг,
Будь каждый каждому такой опорой, Чтоб, избавляя друга от обуз, К одной мете идти двойною волей,
Будь тьмы соблазнов только сотой долей Вот этих верных и любовных уз, - Ужель разрушить их случайной ссорой?
[показать]
Michelangelo am Sarg der Vittoria Colonna; Ölskizze auf Papier, 34 x 29 cm; Museum Abtei Liesborn
Увы, увы! Как горько уязвлен Я бегом дней и, зеркало, тобою, В ком каждый взгляд прочесть бы правду мог. Вот жребий тех, кто не ушел в свой срок! Так я, забытый временем, судьбою, Вдруг, в некий день, был старостью сражен. Не умудрен, не примирен, Смерть дружественно встретить не могу я; С самим собой враждуя, Бесцельную плачу я дань слезам. Нет злей тоски, чем по ушедшим дням!
Увы, увы! Гляжу уныло вспять На прожитую жизнь мою, не зная Хотя бы дня, который был моим. Тщете надежд, желаниям пустым, Томясь, любя, горя, изнемогая, (Мне довелось все чувства исчерпать!) Я предан был, - как смею отрицать? Скрыв истину, меня держали страсти В своей смертельной власти; Но срок их царства мне казался мал. И, длись он дольше, -я бы не устал. Влачусь без сил, - куда? Не знаю я; Страшусь глядеть, но время, убегая, Не прячет явь, хоть отвращаю взгляд. И вот теперь мне годы плоть язвят, Душа и смерть, усилия смыкая, Мной доказуют бренность бытия; Когда догадка истинна моя (Стань, Господи, тому порукой!), Я буду мучим вечной мукой: Ведь вольной волей. Боже, я твой свет Отверг для зла, и мне спасенья нет.
[показать]
Скорблю, горю, томлюсь - и сердце в этом Себе находит пищу. Сладкий рок! Кто б жить одним лишь умираньем мог, Как я, теснимый злобой и наветом?
Ты, лютый Лучник, знаешь по приметам, Когда настал твоей деснице срок Нам дать покой от жизненных тревог; Но вечно жив, в ком смерть живым бьет светом.
[показать]
Будь у огня равенство с красотой, Являющей исток свой в ваших взорах, Не знал бы мир тех льдистых стран, в которых, Как огнемет, не запылал бы зной.
Но небо страждет нашей маетой И вашу прелесть держит на запорах, Чтоб нам не пасть из-за нее в раздорах И в скорбной жизни обрести покой.
Так не равны краса и пламень силой, И лишь пред тем любовью мы горим, Что нам доступно прелестью своею.
Таков и я в свой век, Синьор мой милый: Горю и гибну, но огонь незрим, Затем что въявь пылать я не умею.
[показать]
Valerio marucelli, michelangelo ricevuto a venezia dal dofe andrea gritti
Еще лежал на сердце камнем гнет, И жаждал я единственного блага, - Чтоб скорбь нашла в слезах себе исход, Как волей рока вновь вспоила влага Ростки и корни горестей моих, И смерть дала мне щедро, не как скряга.
В твоей кончине снова боль: двоих (Ты сыну вслед взят гробовым покоем) Оплакивать должны перо и стих.
Он был мне брат; ты - нам отец обоим; Он был любим; ты - почитаем мною; Какой утрате легче дверь откроем?
Он в памяти начертан как живой, Ты на сердце изваян нерушимо, - И пуще горе лик снедает мой,
И все ж скорблю слабей о том, что чтимо: Ведь ты упал, созрев, незрелым - он; Утратить старца -- мене ощутимо.
Для нас в злосчастье гнет не так силен, Раз понята неотвратимость нами К чувствами рассудок не смущен.
Но кто в гробу не окропит слезами Родителя, прощаясь навсегда С ним, сызмальства стоявшим пред глазами?
Тем горше нам и мука и беда Чем полновесней чувство им внимает, - Я ж не таился, Боже, никогда!
Когда душа рассудку власть вручает, Он взнуздывает так, что боль потом Своим обильем лишь сильней терзает.
И не лелей в себе я мысль о том, Что праведнику на небе неведом Тот смертный страх, с которым мир знаком,
Росли б мои страданья; но их бедам Целенье - в вере; тем, кто в благе жил, И смерть не смеет быть лихим соседом;
Но ум себя в нас плоти подчинил, И тем страшней нам смерть, чем крепче сила, С какой нас предрассудок охватил.
Уж девяносто раз в волнах гасило Свой светоч солнце, прежде чем твоя Душа в благом успенье опочила.
Взят на небо из бедствий бытия, Спаси теперь меня, что умер вживе, - Ведь в мир пришел твоею волей я!
Ты ж мертв от смерти, - а судьбы счастливей, Чем в божьем лоне, можно ли желать? Я зависти не скрою, - было б лживей!
К вам за порог запрещено вступать И времени и року, что в отраде Нам ложь, а в муке правду любят слать;
И светочи у вас не меркнут в чаде, И рознь часов насильем не томит, И с неизбежным случаи не в разладе;
И ночь ваш блеск собою не темнит, И день его своим огнем не множит, Как здесь, когда нам солнцем зной излит.
Мне смерть твоя ждать смерть мою поможет. Затем что ты мне явлен в месте том, О коем мысль лишь редко мир тревожит.
Не склонен худшим смерть считать концом, Кто, кончив жизнь, в нее вступает снова, К престолу божью с милостью ведом.
Там жду и чаю, волей всеблагою, Тебя увидеть, коль в грязи земной Ум не покинет сердца ледяного.
И если связан сын с отцом такой Любовью там, где все любовь связует... . . . . . . . . . . . . . . .
[показать]
Вот так же, как чернила, карандаш Таят стиль низкий, средний и высокий, А мрамор - образ мощный иль убогий, Под стать тому, что может гений наш, -
Так, мой Синьор, покров сердечный ваш Скрывает, рядом с гордостью, истоки Участливости нежной, хоть дороги Мне к ней еще не открывает страж.
Заклятья, камни, звери и растенья, Враги недугов, - будь язык у них - О вас сказали б то же в подтвержденье;
И, может быть, я впрямь от бед моих У вас найду защиту и целенье... . . . . . . . . . . . . . . .
[показать]
Хочу хотеть того, что не хочу, Но отделен огонь от сердца льдиной; Он слаб; чертой не сходно ни единой Перо с писаньем; лгу - но не молчу.
Казнюсь, Господь, что словом ввысь лечу, А сердцем пуст; ищу душой повинной, Где в сердце вход, куда б влилось стремниной В него добро, да гордость отмечу.
Разбей же, Боже, лед мой! Рушь преграду, Чтоб косностью своей не отвела Твоих лучей, столь скудных в сей юдоли.
Пошли твой свет, несущий нам отраду, Жене своей, - да вспряну против зла, Преодолев сомнения и боли.
[показать]
Zanobi rosi su dis. di cristofano allori, michelangelo in meditazione poetica
Оно дошло, - оставьте попеченье! - И перечел его я двадцать раз: Вы выставили зубы напоказ, Как тело - пищу, кончив насыщенье.
Меня ж взяло, в пути назад, сомненье, - Не Каин ли был праотцем у вас? Так! вы - его потомство среди нас: Чужая радость вам всегда в мученье;
Гнездятся в вас нечестье, зависть, месть; У вас любовь к другому под запретом; Вы смерть души торопитесь обресть;
Что о Пистойе сказано Поэтом, То крепко надо помнить вам. А лесть Перед Флоренцией- что толку в этом?
Конечно, дивным светом Мой город блещет. - Только этот свет Незрим для вас, в ком благостыни нет!
[показать]
Есть исполин: он ростом столь высок, Что человек очам его не явлен, И уж не раз стопою этих ног Был целый город сплющен и раздавлен; Но все же неба тронуть он не смог, Хоть башен строй был к солнцу им направлен, Зане на весь его огромный стан Один есть зрак - и тот лишь пятке дан.
Он видит то, что ползает в пыли, А теменем равняется с звездами; И за два дня б измерить не могли Мы ног его, покрытых волосами; Теплу ли, стуже ль сроки подошли, Он всякими скучает временами; И как челом он к небу льнет в упор, Так и ступней он выше высей гор.
Что перед нами зернышко песка, То пред его пятою наши горы; Средь шерсти ног, как мошка средь леска, Гнездится чудь, пугающая взоры; Там был бы кит не больше мотылька; А стонет он и требует опоры, Лишь если вихрь в то око нанесет Мякины, дым иль пыли хоровод.
Ленивая при нем старуха есть, Кормилица и нянька глыбы этой; Его слепую, алчущую месть Она исконно держит разогретой; Уйдет ли он, - она спешит залезть Во щель теснины, высью стен одетой; Когда ж он спит, она во мраке ждет И донимает голодом народ.
Бескровная и желтая, она На грузной груди знак владыки носит; Она людским страданием жирна, Но вечно ест и вечно пищи просит, И, зависти не зная мер и дна, Себя клянет и прочих не выносит; В ней сердце - камень; длань - железный брус; В ее утробе - скал и моря груз.
Семь отпрысков их рыщут по земле Меж полюсами, мучимые жаждой, - На правых ополчаются во зле, И тысячу голов имеет каждый, И вечной бездны стелют зев во мгле, И ловят жертвы в бездну не однажды; Их члены обвивают тело нам, Как стену плющ, ползущий по камням... . . . . . . . . . . . . . . .
[показать]
С приязнью неиспытанной и жгучей Слежу, как овцы вверх по крутизне Ползут, пасясь то тут, то там над кручей, А их хозяин, тешась в стороне Дудою незатейливо певучей, То недвижим, то бродит в полусне, Пока его жена, в уборе грубом, Степенно свиньям корм дает под дубом.
Как взору мил на высоте стоящий Из глины и соломы их приют, Покрытый снедью стол, очаг горящий Под ясенем, раскинувшимся тут! Кто нагоняет жир свинье лежащей, Кто батогом ослу внушает труд; А дряхлый дед безмолвно и нестрого Глядит кругом, воссевши у порога.
Они не прячут чувств от наших взоров, Их счастье - мир, без злата и шелков. Пока их плуг бредет вдоль косогоров, Нам день явить богатства их готов; Им вор не страшен, нет у них затворов, Раскрыты настежь двери их домов, И любо им, покончивши с трудами, На сене спать, насытясь желудями.
Для Зависти нет места в этом строе, Само себя снедает Чванство тут; Лишь зеленя берут их за живое Да луг, где травы выше всех растут; Им пахота милей, чем все другое; Они сошник, как драгоценность, чтут; Две-три корзины им желанней злата; Вся утварь их -мотыга да лопата.
Слепая Скупость, низкие Расчеты, Вы, топчащие естество во прах, - Вам Чванство шлет всегдашние заботы О золоте, о землях, о чинах; Вам Похоть не дает вкусить дремоты, А Зависть омрачает свет в очах; Стяжательство вам Истину застлало, Что срок наш мал и что нам нужно мало.
Когда-то наши дальние предтечи Питались желудями и водой; Вот луч, пример, указка издалече, Вот что должно Обжорству быть уздой. Прислушайтесь немного к этой речи: Скучает царь высокою чредой И тянется к неведомым усладам, - А селянин довольствуется стадом.
В монистах, в злате, но с тоской во взоре Богатство ждет со всех сторон лишь бед: Чуть дождь, чуть ветер - все ему на горе, Во всем язык вещаний и примет. А Нищета - той по колено море; Живет, чем есть; до завтра - дела нет; Ей лес, как дом, и в рубище убогом Она чужда заботам и тревогам.
Дары, стяжанья, вычурность приличий, Грех, благодать, искусства торжество Для селянина кажутся лишь притчей; Злак, молоко, вода - вот жизнь его, А песни да мозоли - счет отличий, Потерь, наценок, прибылей - всего, Что гнет ему над пахотою спину; Так, не ропща, приемлет он судьбину.
Он молит, чтит, боится, любит Бога На борозде, средь стада, за трудом; Бог для него - советчик и подмога Со стельною коровой, с злым быком; Навряд, Зачем, Как, Если - их тревога Над ним бессильна, с ней он незнаком: Он простодушно верит в Бога, в небо, А те в ответ ему приносят хлеба.
Навряд - всегда с оружием, но хромо, И движется, как саранча, прыжком; Пугливая трясет его истома, Как по болоту ветер тростником. Зачем - столь тоще, что едва весомо; Хоть сто ключей по поясу кругом На нем звенит, - но все они с изъяном; Его дорога - ночью, под туманом.
Как с Если - родичи, почти что братья, Гиганты столь огромной вышины, Хотя лучи их зренью не видны, Все города и веси без изъятья От тени их убоги и темны; Меж оползней и скал стопу пристроив, Они пытают прочность их устоев.
Проходит Правда нищей и бездомной, За что народи чтит ее как раз; Как солнце в небе- зрак ее огромный, Как злато - плоть, и сердце - как алмаз; Ее огонь встает из ночи темной Со всех концов, хоть лишь в одном погас; Пред взором зеленея изумрудом, Она враждебна козням и причудам.
Пристойно опустивши долу очи, Вся мишурой обвешана вокруг, Проходит Ложь, с душой темнее ночи, Но с виду всем заступница и друг; Ей, ледяной, жить в зное дня нет мочи, Нужна ей тень, чтоб избежать докук; Она дружит и делится советом С Изменою, Коварством и Наветом.
Вослед ей Лесть проходит хлопотливо, - Юна, проворна, хороша собой, Раскрашена, разубрана на диво, Обильней, чем цветами луг весной; Она вертит всем скромно и учтиво, Твердит лишь то, чего б хотел другой; И смехом и слезой она лукавит, Глазами любит, пальцами удавит.
Она не только мать злодейств придворных, Она их нянчит, кормит молоком, Хранит, растит в руках своих проворных... . . . . . .
[показать]
Смерть не дала мне, погребя во мгле Ту Красоту, что здесь была моею, Вернуть ее всем тем, кто скуден ею, Чтоб прежним мне воскреснуть на земле.
- Друг Ваш мертвый рассуждает и говорит так: ежели небо отняло красоту у всех других людей в мире, дабы меня одного создать таким прекрасным, каким создало, и ежели по божественным законам я должен ко дню Страшного суда явиться таким же, каким был когда-то, то отсюда следует, что красоту, данную мне, я не могу вернуть тем, у кого отнял ее, но что я должен быть прекраснее их в вечности, а они - уродливее меня. Это - противоположность той мысли, какую я выразил вчера, но то - притча, а это - истина.
Ваш Макельоньоло Буонарроти
[показать]
Detail of The School of Athens showing Heraclitus and Michelangelo Buonarroti as one person
Мне красоту пожаловал Господь, Родитель же мне передал лишь тело; Но если Богом данное истлело, Что ж смертная от смерти примет плоть?
- Посылаю вам с запиской дыни, рисунка же пока нет, но я изготовлю его непременно со всем искусством, на какое способен. Поручите меня вниманию Баччо и скажите ему, что будь у меня здесь рагу, каким он угощал меня там, я стал бы теперь вторым Грациано, и поблагодарите его за меня.
[показать]
Ночь! сладкая, хоть мрачная пора, От всех забот ведущая к покою! Как зорок тот, кто чтит тебя хвалою, Как та хвала правдива и мудра!
Ты тяжесть дум снимаешь до утра, Целишь их жар прохладою ночною, И часто я, влеком своей мечтою, Во сне взлетаю на небо с одра.
О сумрак смерти, знаменье предела Всех вражеских душе и сердцу бед, Конец печалей, верное лекарство, -
Ты можешь врачевать недуги тела, Унять нам слезы, скинуть бремя лет И гнать от беззаботности коварство.
[показать]
[показать]
Я заточен, бобыль и нищий, тут, Как будто мозг, укрытый в костной корке, Иль словно дух, запрятанный в сосуд;
И тесно мне в моей могильной норке, Где лишь Арахна то вкушает сон, То тянет нить кругом по переборке;
У входа кал горой нагроможден, Как если бы обжоре-исполину От колик здесь был нужник отведен;
Я стал легко распознавать урину И место выхода ее, когда Взгляд поутру сквозь щель наружу кину;
Кошачья падаль, снедь, дерьмо, бурда В посудном ломе - все встает пределом И мне движенья вяжет без стыда;
Душе одна есть выгода пред телом: Что вони ей не слышно; будь не так - Сыр стал бы хлебу угрожать разладом;
С озноба, с кашля я совсем размяк; Когда душе не выйти нижним ходом, То ртом ее мне не сдержать никак;
Калекой, горбуном, хромцом, уродом Я стал, трудясь, и, видно, обрету Лишь в смерти дом и пищу по доходам;
Я именую радостью беду, Как к отдыху, тянусь я к передрягам - Ведь ищущим Бог щедр на маету!
Взглянуть бы на меня, когда трем Магам Поют акафисты, - иль на мой дом, Лежащий меж больших дворцов оврагом!
Любовь угасла на сердце моем, А большая беда теснит меньшую: Крыла души подрезаны ножом;
Возьму ль бокал - найду осу, другую; В мешке из кожи - кости да кишки; А в чашечке цветка зловонье чую;
Глаза уж на лоб лезут из башки, Не держатся во рту зубов остатки, - Чуть скажешь слово, крошатся куски;
Лицо, как веер, собрано все в складки - Точь-в-точь тряпье, которым ветер с гряд Ворон в бездождье гонит без оглядки;
Влез в ухо паучишка-сетопряд, В другом всю ночь сверчок поет по нотам; Одышка душит, хоть и спать бы рад;
К любви, и музам, и цветочным гротам Мои каракули, - теперь, о страх, Кульки, трещотки, крышки нечистотам!
Зачем я над своим искусством чах, Когда таков конец мой, - словно море Кто переплыл и утонул в соплях.
Прославленный мой дар, каким, на горе Себе, я горд был, - вот его итог: Я нищ, я дряхл, я в рабстве и позоре.
Скорей бы смерть, пока не изнемог!
И высочайший гений не прибавит Единой мысли к тем, что мрамор сам Таит в избытке, - и лишь это нам Рука, послушная рассудку, явит.
Жду ль радости, тревога ль сердце давит, Мудрейшая, благая донна, - вам Обязан всем я, и тяжел мне срам, Что вас мой дар не так, как должно, славит.
Не власть Любви, не ваша красота, Иль холодность, иль гнев, иль гнет презрений В злосчастии моем несут вину, -
Затем, что смерть с пощадою слита У вас на сердце, - но мой жалкий гений Извлечь, любя, способен смерть одну.
«Но если кто-нибудь из числа умерших и живых заслужил пальму первенства, превзошедши и перекрыв всех остальных, так это божественный Микеланжело Буонарроти… Он превосходит и побеждает не только всех тех, кто уже почти что победил природу, но и самых знаменитейших древних мастеров, которые без всякого сомненья столь похвально ее превзошли. Он один торжествует над этими, над теми и над самой природой…» – так восторженно воспринимал мастера Джорджо Вазари. Ту несовершенную природу человека, преодолеть, превзойти которую призывал Платон, говоря о стремлении Эрота небесного «родить и произвести на свет в прекрасном» («Пир»).
http://www.lib.ru/INOOLD/MIKELANDZHELO/
Серия сообщений "Возрождение.Искусство":
Часть 1 - РЕНЕССАНС
Часть 2 - Сикстинская капелла — невероятное христианское искусство
...
Часть 44 - Микеланджело Буонарроти(6)Последние работы
Часть 45 - Микеланджело Буонарроти (7) Архитектура
Часть 46 - Микеланджело Буонаротти(8):Поэзия
Серия сообщений "История Италии.Великие люди.":
Часть 1 - Архивы Да Винчи. Теневая сторона выдающегося человека
Часть 2 - Семейство Медичи.Часть2
...
Часть 46 - Микеланджело Буонарроти(6)Последние работы
Часть 47 - Микеланджело Буонарроти (7) Архитектура
Часть 48 - Микеланджело Буонаротти(8):Поэзия