Фильм о жизни, борьбе и страданиях народа. Это определение надо понимать в самом прямом смысле.
Герой фильма — это все небольшое село, появляющееся в первом кадре, каждый его житель, каждый дом. Скособоченные избы на пригорке, замерзшие маленькие оконца, дымы над крышами и снег, снег... Занесенные дороги, опушенные инеем ветки деревьев, полузасыпанный труп красноармейца (можно только гадать, каким чудом оператору Б. Монастырскому в далеком знойном Ашхабаде удалось передать эту северную зиму).
А потом мы входим в дома: сени с земляным полом, низкие потолки, истощенные, бледные лица детей, подвешенная к потолку люлька, лохмотья... такой деревни еще не видел наш экран. Она показывается во всей своей оголенной нищете и трагизме существования.[650x491] Режиссер не отворачивается от страшного и жестокого: беременную женщину в одной рубашке гоняют по улице, долго-долго в неверном свете луны мечется ее тень на снеговой белизне, убитый мальчишка повисает на колючей проволоке. Все эти сцены упрекались в излишней жестокости, в натурализме, в особенности эпизод, когда Малючиха с детьми утаптывает ногами могилу только что похороненного сына.
Восхищение, восторг Де Сантиса объяснялись тем, что фильм явился для него художественным откровением. Он увидел в нем воплощенными те принципы, которые отстаивал как критик и которые впоследствии осуществлял как режиссер. Причем характерно, что как раз о сцене похорон он пишет, что она «не имеет равной в истории кино».
Спор о правомерности подобных эпизодов — хотя и не прямой, но весьма принципиальный. Он отражал те сдвиги, которые произошли в мировом прогрессивном кинематографе, и прежде всего в кинематографе советском.
Донской создал картину поразительной силы. Он понимал, что жертвы приносились в борьбе, из страданий вырастало сопротивление и, не показав этих страданий и жертв, он не смог бы передать всю силу упорства и мужества народа. Не показав долгого, мученического шествия Олены Костюк по морозной деревенской улице, режиссер не смог бы открыть нам ночную, неспящую деревню: пристальные, запоминающие взгляды сквозь продушины замерзших окон, молчаливую ненависть, упорство, которыми живет каждый дом. Все персонажи «Радуги» выступают вместе.
Это живущий единым настроением, единым желанием хор, из которого время от времени выступают протагонисты и, исполнив свою партию, снова сливаются с массой. Когда истязают Олену, кажется, вся деревня идет вместе с ней босая по снегу, мучается, ненавидит. И так же точно вся деревня, несмотря на выстрелы, бежит к военнопленным, чтобы передать им хлеб.
Ужвий, актриса сыгравшая Олену, вспоминает: "Для меня работа в "Радуге" началась с телефонного звонка. В начале 1943 года М. Донской позвонил мне в Семипалатинск, где находился тогда в эвакуации наш Театр имени И. Франко, и неожиданно предложил роль Олены Костюк.
И хотя повесть мне была уже знакома, — я прочла ее взахлеб, за один вечер, и она глубоко взволновала мою душу, — в первую минуту я растерялась, не знала, что ответить.
Сейчас просто не верится, что я могла сначала отказаться от нее, но тогда слишком велики были мои колебания, сомнения — справлюсь ли?..
Тогда я еще не была знакома с Марком Семеновичем. Но после первой же встречи мне показалось, что мы давно знаем друг друга, ибо сразу возникло необходимое взаимопонимание. Неизгладимое впечатление произвели на меня его глаза.. В них светились надежда, желание, чтобы я была именно той актрисой, которой можно поручить эту сложнейшую роль.
На съемках у Донского всегда создается атмосфера творческого горения. Мне было с ним легко, радостно, я всегда чувствовала друга и единомышленника. Он терпеливо направлял меня, снимал по нескольку раз, помогал найти душевное состояние, передать высокий драматизм каждой сцены...
У меня слишком подвижное, живое лицо, а моя героиня требовала иных эмоций. Помню, снимали мы эпизод, когда на глазах матери расстреливают ее первенца. Сцена необычайно драматическая, предельно лаконичная по поступкам и сложная по выражению чувств. Надо было сыграть трагедию матери.
Первый дубль, второй, третий... Я потеряла им счет, для меня в те минуты не существовало ни репетиций, ни съемочной площадки, я целиком ушла в образ. И лишь частые реплики Донского: "Наташа, следи за лицом, не двигай бровями..."— напоминали мне о необходимости быть сдержанной." В этой сцене режиссер поднимается до вершин трагического.
Под протяжную мелодию народной думы, песню скорби и гнева, идут по сельской улице раздетые, разутые люди. Отстает, падает обессилевший пленный, короткая автоматная очередь — и на снегу скорчившийся труп. И от всех изб, расталкивая конвойных, бегут женщины, дети с ломтями хлеба, пригоршнями картошки. Единство народа, его исторической судьбы ощущается в этой жестокой сцене с особой силой и ясностью. Уходит колонна пленных, и не поспевшие за ней мальчишки, бежавшие до поворота дороги по целине, бессильно падают в снег... Но из скорби и боли рождаются упорство и гнев. В знаменитой сцене с кукушкой, когда звероподобный обмороженный солдат наводит винтовку поочередно на всех детей, а потом разряжает ее в деревянную кукушку, высунувшуюся из часов, можно увидеть желание режиссера «поиграть на нервах» зрителя. Но бесспорно, цель Донского была иной и очень важной. Ведь главное в этой сцене — поведение детей. Они тоже молчат и смотрят с доверчивым любопытством, удивлением и только потом страхом. Только самый старший, восьмилетний мальчишка, напряженно следит за мушкой винтовки и бросается, закрывая собой то одного малыша, то другого. Сталкивая в этой сцене тупость и неведение, подозрительность и доверие, силу и беззащитность, режиссер показывает жестокость войны, ужас нашествия.[400x300]
При всем влиянии, которое оказала «Радуга» на итальянский неореализм, было бы ошибочно ставить знак равенства между ней и первыми неореалистическими фильмами с их неторопливой подробностью описания быта, спокойной логикой развития, прозаической точностью кадра. Неприкрашенность изображения жизни народа соединяется у Донского с поэтическим взглядом на мир
