Freecity.lv продолжает публикацию рассказов заместителя главного редактора журнала "Открытый город", международного гроссмейстера Владимира Вигмана из цикла "Евангелие от баламутов". 

Проповедник в маршрутке

-- Сбереги ее, Вовка, умоляю, сбереги ее! Если с ней что-то случится, мы навеки опозорены! – с этими словами Миша ринулся в гущу сражения.

Римляне брали Карфаген, советские солдаты – Берлин, мое поколение росло, атакуя магазины и общественный транспорт.

За минувший час маршрутка трижды подходила к остановке, и трижды мы оставались с носом. Каждый раз армия трудящихся, закаленная в боях за социализм с человеческим лицом, доказывала свое превосходство над маломощным отрядом интеллигенции, не оставляя и шанса пробиться в микроавтобус. Наконец терпение наше лопнуло, и мы бросились на штурм. С дикий воплем Миша разметал галдящее месиво из тел и авосек, и мы ворвались внутрь.

Казалось, вся злоба мира скопилась в спертом пространстве маршрутки. И эта злоба, ругаясь и покачиваясь, двинула по вечернему городу. Главный конфликт обозначился на передних сидениях.

-- Смотрите, что он сделал с моей юбкой, -- заверещала пышная дама, демонстрируя свежие белые пятна. – Маньяк! 

-- Это вовсе не то, что вы думаете, женщина, -- возразил ей лысый дядька с внуком на коленях. 

-- Это ты думаешь, старый развратник, а я чувствую! По-твоему, я не заметила, как ты напирал на меня в толпе? 

-- Пломбир, -- радостно встрял внучек, уже успевший распробовать пальцем пятно.

-- Маньяк и внук у него маньяк! – рявкнул детина с фиксой. 

-- Он и мне колготки порвал, -- плеснула масла в огонь девица в мини-юбке, плавно переходящей в декольте. 

-- Вот именно! Покажи, Оксанка, покажи им всем, что он с тобой сделал, -- поддержал ее детина. 

-- Да что он может, этот одуванчик, -- вступился за деда Миша. 

-- Да? Из-за таких вот «одуванчиков» уже и на улицу спокойно не выйдешь, -- оживилась дама в строгом учительском костюме. 

-- Это носатый виноват! – вдруг перевел стрелки на Мишу ее плюгавый муж.

-- Точно, носатый! Я видел, это он наших женщин лапал! – завращал глазами детина. – Дави его! 

-- Да при чем тут я? – попытался остановить надвигающуюся грозу Миша. Но события уже начали обретать кровавый оттенок, детина тянул к нему свои мозолистые руки. 

-- Стойте! Остановитесь, дети мои! Одумайтесь, братья и сестры! – опасность разбудила в Мише проповедника и, путая в предчувствии погрома свои родственные связи с аудиторией, он понесся вскачь. – Погасите ненависть в своем сердце! Откройте его для любви!

-- Я же говорю, натуральный маньяк, -- изумился детина. – Слышишь, ему сейчас рожу будут чистить, а он все равно про свое… 

-- Не про свое, нехристь, а про любовь, -- вошел в раж Миша. – Про любовь, которая долготерпит и милосердствует, которая, ядрена-матрена, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует. Про любовь, которая не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине... 

-- Мощно задвинул! – изумился шофер маршрутки, резко тормозя на красный свет. Миша едва не растянулся в проходе, но остановить его уже не могло ничто.

-- Вот тебя как зовут? -- обратился он к детине.

-- Толян…

-- Видел ли ты сияние любви, Толян? Познал ли ты в жизни любовь? 

-- Я-то? Во, клоун, -- изумился детина. -- Да я, знаешь, сколько раз могу? Скажи, Оксанка… 

-- Эх ты, сколько раз… Жены ваши – нива для вас: ходите на ниву вашу, когда ни захотите – так что ли? – Миша и не заметил, как с библейского послания Коринфянам свернул на Коран. – Я тебе о любви говорю, а не о скачках в постели! Любовь -- это когда ты готов одарить каждого, когда сердце твое пылает и ничего не жалко – понимаешь, ни-че-го! Вовка, ты сохранил ее? 

-- Побойся Бога, Миша, мы же везем ее в подарок, -- взмолился я.

-- Какой подарок, когда люди разуверились в любви? – распалился Миша. – Сказано: есть вера, надежда, любовь; но любовь из них больше. Доставай ее, Вовка, мы должны вернуть людям любовь!

Отступать было некуда, я полез в сумку. В темном чреве маршрутки бутылка марочного армянского коньяка воссияла в руке Миши, словно лампада. 

-- Миша, может не надо, -- предпринял я последнюю попытку остановить друга. Но было поздно: уловив недоверие в глазах паствы, он уже откупоривал бутылку.

-- Что, прямо здесь? – первым подал признаки жизни плюгавый муж учительницы.

-- Как ты можешь, Антон?! – одернула его супруга.

-- А что такого? Есть же традиция преломления хлебов, так почему ни преломить коньяк?

-- Браво, Антон! Да не будет одежды мужской на женщине, и да не надевает мужчина женского платья, – подбодрил плюгавого Миша уже цитатой из Торы и протянул ему бутылку. – Вперед, друг мой, мы пьем за любовь! 

-- За любовь! – отважно хлебнул коньяка Антон.

-- У меня тут яблочко, -- оживилась пышная дама, протягивая библейский плод плюгавому. – А то звереем ни с того, ни с сего…

Бутылка плавно потекла по маршрутке. Антон передал ее пышногрудой, та – дальше по кругу. 

-- А сырок не хотите? С шоколадом, -- подал признаки жизни дед.

-- Кто же коньяк сырком закусывает? – возразил детина. – Тут у Оксанки в сумке круг «краковской» завалялся – вот это в самый раз, правда, Мишаня? 

-- Истину глаголешь, Толян, -- подтвердил Миша. 

Завершил коньяк свое победное шествие в руках учительницы.

-- Я даже не знаю, – стыдливо потупив взор, сказала она. – Ну, разве что глоточек – за компанию.

И тут же вылакала все, что оставалось в бутылке. Нам не досталось ни капли. Я поднял глаза на Мишу, но он был пьян от своего успеха.

На конечной остановке сплоченный коньячной проповедью коллектив принялся наперебой звать нас в гости. Но Миша был непреклонен. 

-- Спасибо, спасибо, но не сейчас, друзья! – попрощался он. – Обещаю, мы еще обязательно встретимся!

-- В маршрутке… -- язвительно добавил я. 

-- Да, в маршрутке, -- осадил меня Миша, когда паства разбрелась по микрорайону. – А что тут такого? Люди нуждаются в добром слове… 

-- Ладно-ладно, падре, -- согласился я. – Ты лучше скажи, откуда ты нахватался всех этих цитат? Что-то не помню, чтобы ты увлекался религией… 

-- Да ничем я не увлекаюсь, просто в минуту опасности, Вовка, человек может вспомнить даже то, чего не знал никогда, -- великомысленно заметил Миша и после небольшой паузы добавил: -- А коньяка жалко! Ну, где мы сейчас достанем бутылку? В этом забытом Богом захолустье, поди, и воды сейчас не допросишься!

Я набрал в грудь воздуха, чтобы задать извечный русский вопрос, но в этот момент из-за угла вынырнул плюгавый муж учительницы с каким-то свертком подмышкой. 

-- Вот -- коньяка дома не было, но водка нашлась. Берите, она хорошая, -- сказал он, с трудом переводя дыхание. А потом развернул газету и смущенно протянул… горшок с геранью. -- А это цветы, жена сказала: догони ребят, они же вроде в гости к кому-то шли.

Нет, ошибся Миша, первый раз за вечер ошибся. Бог не забыл это захолустье. Он вообще не забывает добра. И не важно, каким путем люди к нему приходят – через Библию, Тору, Коран... Или даже через бутылку армянского коньяка.

Владимир Вигман