https://dzen.ru/a/ae_DO5XVSHTFeQ0V
Куприн и его сверхнюх. Как запахи стали литературой
Однажды на светском вечере французский парфюмер решил проверить одного из гостей. Протянул флакон духов и предложил разобрать аромат. Гость не просто угадал название — он без запинки перечислил все основные компоненты. Парфюмер смотрел на него с изумлением. Как человек без профессиональной подготовки может так читать запах?
Гостем был Александр Куприн.
«Самый чуткий нос России»
Именно так представил его однажды Фёдор Шаляпин — «самый чуткий нос России». Звучит как светская шутка. Но за ней стояла совершенно реальная история.
Современники отмечали, что Куприн мог узнавать людей по запаху. Мог при знакомстве буквально обнюхивать человека — привычка, которая многих смущала. Мог с закрытыми глазами определить, в какой среде живёт собеседник, чем занимается, как себя чувствует.
Для него запах был не второстепенным ощущением, не фоном. Он был инструментом познания.
Есть характерная сцена из литературных воспоминаний. Однажды за одним столом оказались Чехов, Бунин и Куприн. Разговор зашёл о том, чем пахнет человек. Чехов сказал — мороженым. Бунин — липовыми цветами. Куприн помолчал, а потом дал развёрнутый аналитический ответ: он различал возраст, социальную среду, эмоциональное состояние, намёк на судьбу.
Это был целый способ мышления.
Биография, которая всё объясняет
Куприн не выдумывал запахи за письменным столом. Он их проживал.
До того, как стать писателем, он успел побывать офицером, цирковым артистом, грузчиком, актёром, землемером и даже воздухоплавателем. Каждая среда — своя физическая плотность, свой запах. Казарма пахнет иначе, чем цирк. Порт — иначе, чем провинциальный дом. Арена — иначе, чем офицерская столовая.
И Куприн всё это запоминал. Не общее впечатление — конкретику. Из чего состоит запах конюшни. Чем отличается городская сырость от деревенской. Как пахнет страх и как пахнет радость.
Именно поэтому его обонятельные описания так точны — за ними стоит не воображение, а прожитый опыт.
Как это работает в тексте
Куприн почти никогда не пишет просто «запах». Он собирает его как композицию — слой за слоем.
В «Юнкерах» тела кадетов пахнут по-разному: сургучом, мышами, гарью, увядающими цветами. Не один запах на всех — у каждого свой, и в этом уже характер, уже судьба. В цирке — целая смесь: конюшня, газовые фонари, пыль арены, духи зрителей с галёрки. В городских пространствах — керосин, сырость, крысы, сырое дерево — и всё это одновременно, единым слоем.
Он не даёт читателю одного ощущения. Он создаёт атмосферу, в которую погружаешься целиком.
Причём природные запахи у Куприна всегда мягкие, развёрнутые, многослойные. Городские — тяжёлые, многосоставные, почти давящие. А самые сложные — человеческие. Их он описывает как почти неуловимые, на грани восприятия.
Запах акации в одном из рассказов он описывает так, что тот «ощущается во рту» — переносит из одной сенсорной системы в другую. Это не литературный приём. Это точное наблюдение: некоторые запахи действительно так работают.
Почему это работает на читателя
Здесь есть кое-что интересное с точки зрения физиологии.
Обоняние — единственное из чувств, сигнал от которого попадает в мозг напрямую, минуя промежуточную обработку. Все остальные ощущения — зрение, слух, осязание — проходят через таламус, своего рода «диспетчерскую» мозга. Запах — нет. Он сразу уходит в лимбическую систему, которая отвечает за эмоции и память.
Именно поэтому запахи так мощно вызывают воспоминания. И именно поэтому описание запаха в тексте работает иначе, чем описание цвета или звука — оно попадает глубже, задействует что-то более древнее и непосредственное.
Куприн, судя по всему, понимал это интуитивно. Его обонятельные описания не украшают текст — они меняют способ его восприятия. Читатель перестаёт просто читать и начинает ощущать.
Запах как социальный маркер
У Куприна запах — это ещё и способ говорить о классе, о среде, о судьбе. Не в лоб, не через биографию персонажа — через то, чем от него пахнет.
Запах дешёвых духов на женщине из простой семьи говорит больше, чем страница описания. Запах казармы на молодом офицере — целая история о том, как устроена его жизнь. Запах больницы, рынка, ночлежки — каждый раз не просто фон, а социальный диагноз.
Литературоведы отмечают, что обонятельные описания у Куприна образуют устойчивую систему. Он использует длинные ряды однородных определений, нанизывает запахи один за другим — не чтобы перечислить, а чтобы создать объём. Читатель физически чувствует среду, в которой оказался герой.
Это принципиально отличает его от большинства русских прозаиков того времени. Толстой описывает мир через психологию. Достоевский — через идею. Куприн — через тело. Через то, как мир ощущается физически, а не как он выглядит или о чём думает.
Шаляпин был прав. Нос у Куприна действительно был особенным.
Но дело не в анатомии. Дело в том, что он превратил это в метод. Запах стал для него языком — способом описывать людей, среду, время. Способом создавать атмосферу, в которую читатель погружается не головой, а всем телом.
Именно поэтому его проза до сих пор ощущается живой. Она не рассказывает о мире — она его воспроизводит.
…………………………………………………………………….
Про себя Александр Иванович говорил: «Я самолюбив до бешенства и от этого застенчив иногда до низости. А на честолюбие не имею даже права. Я писателем стал случайно, долго кормился чем попало, потом стал кормиться рассказами, вот и вся моя писательская история»
… – Умирать нужно в России, дома. Так же, как лесной зверь, который уходит умирать в свою берлогу… Скрылись мы от дождя огненного, жизнь свою спасая. Ах! Есть люди, которые по глупости или от отчаяния утверждают, что и без родины можно или что родина там, где ты счастлив… Мне нельзя без России. Я дошел до того, что не могу спокойно письма написать туда… Ком в горле!»
В Париже Куприн подружился с Константином Бальмонтом.
Поэт посвятил Александру Ивановичу несколько стихотворений. В первом из них подмечены характерные черты творчества писателя:
Если зимний день тягучий
Заменила нам весна,
Прочитай на этот случай
Две страницы Куприна.
На одной найдешь ты зиму,
На другой войдешь в весну.
И «спасибо побратиму» –
Сердцем скажешь Куприну.
Здесь, в чужбинных днях, в Париже,
Затомлюсь, что я один, –
И Россию чуять ближе
Мне дает всегда Куприн…
…Так в России звук случайный,
Шелест травки, гул вершин –
Той же манят сердце тайной,
Что несет в себе Куприн.
Это – мудрость верной силы,
В самой буре – тишина.
Ты – родной и всем нам милый,
Все мы любим Куприна.
Россию, утраченную можно было обрести только в воспоминаниях и воскресить – в творчестве. С точностью до мельчайших подробностей, с огромной любовью, словно потерянный Рай, описывает Куприн свою Родину. «Московские бульвары зеленеют первыми липовыми листочками. От вкрадчивого запаха весенней земли щекотно в сердце. По синему небу плывут разметанные веселые облачки; когда смотришь на них, то кажется, что они кружатся, или это кружится пьяная от весны голова?
Гудит, дрожит, поет, заливается, переливается над Москвой неумолчный разноголосый звон всех ее голосистых колоколов…» (Куприн А.И. Московская Пасха).
«Он вспоминает и необъятную пасхальную радость детских лет, и мальчишескую забаву звонить в колокола на Светлой седмице, и паломничество “к Троице-Сергию”, и благоговение от увиденной в лаврской ризнице ветхой ризы Преподобного, и прежних знакомцев, полесских охотников (“Ночь в лесу”, “Вальдшнепы”), циркачей (“Ольга Сур”, “Блондель”), любителей скачек (“Рыжие. Серые, гнедые, вороные”), воспоминает детство и юность, свое и своего поколения (“Юнкера”, “Розовая жемчужина”, “У Троице-Сергия”, “Пасхальные колокола”)».
«Меня упрекнут, может быть, – писал Куприн, – в том, что я все рассказываю в настоящем времени: говорю есть, а не было… Но что же я могу с собою поделать, если прошлое живет во мне со всеми чувствами, звуками, песнями, криками, образами, запахами и вкусами, а теперешняя жизнь тянется передо мною как ежедневная, никогда не переменяемая, надоевшая, истрепленная фильма. И не в прошедшем ли мы живем острее, но глубже, печальнее, но слаще, чем в настоящем?»
Один из этюдов, написанных Куприным в Париже, называется «Русская душа»:
«Конечно, очень легко упразднить душу и рассчитать за ненадобностью Бога, возглавив над миром интересы желудка и пола: гораздо становится удобнее и проще протянуть временное земное бытие, чем перейти потом навсегда в черное “ничто”.
Хорошее есть старое мужицкое словечко. Пожалейте мужика, скажите ему: “Ах ты, бедный!” Он поправит вас: “Беден один черт. У него души нет”.
Но русскому человеку не жить без души.
В 1924 году в Париже отмечалось 35-летие творчества Куприна. Саша Черный откликнулся на юбилей проникновенным словом:
«Александр Иванович Куприн – одно из самых близких и дорогих нам имен в современной русской литературе. Меняются литературные течения, ветшают формы; исканий и теорий неизмеримо больше, чем достижений, но простота, глубина и ясность, которыми дышат все художественные страницы Куприна, давно поставили его за пределы капризной моды и отвели ему прочное, излюбленное место в сознании не нуждающихся в проводниках читателей. Ибо нет в искусстве более трудного и высокого строя… Дорог нам, и с каждым днем все дороже, и самый мир купринской музы».
Бунин в очерке «Куприн» писал: «Сколько в нем было когда-то этого звериного!.. И сколько татарского! <…> Александр Иванович очень гордился своей татарской кровью. Одну пору (во время своей наибольшей славы) он даже носил цветную тюбетейку, бывал в ней в гостях и в ресторанах, где садился так широко и важно, как пристало бы настоящему хану, и особенно узко щурил глаза».
Саша был долгожданным сыном. Первой, в 1861 году, родилась дочь Софья, затем, в 1863-м, – Зинаида. Три мальчика, появлявшиеся на свет после, умирали во младенчестве.
«Когда я почувствовала, что вновь стала матерью, – рассказывала Любовь Алексеевна сыну и будущей невестке, Марии Карловне, – мне советовали обратиться к одному старцу, славившемуся своим благочестием и мудростью. Старец помолился со мной и затем спросил, когда я разрешусь от бремени. Я ответила: в августе. “Тогда ты назовешь сына Александром. Приготовь хорошую дубовую досточку, и, когда родится младенец, пускай художник изобразит на ней – точно по мерке новорожденного – образ святого Александра Невского. Потом ты освятишь образ и повесишь его над изголовьем ребенка. И святой Александр Невский сохранит его тебе”».
Так и случилось. Милостью Божией 26 августа (8 сентября) 1870 года появился на свет здоровый младенец, названный, по слову старца, Александром. Была написана икона Александра Невского, и именно этим святым образом через 32 года мать благословляла сына и его избранницу на создание семьи.
О горячности Куприна и его готовности в любой момент броситься отстаивать правду ходили удивительные истории. Рассказывали, что в 1902 году приятель писателя, Антон Богомолец, рассказал ему о мужчине, который постоянно избивает свою мать. Ни минуты не думая, Александр Куприн поехал на его розыски. И, отыскав обидчика, обругал его так, что тот начал умолять о прощении. Надо ли говорить, какова была реакция Александра Ивановича, ставшего свидетелем драматичной истории, случившейся летом 1905 года в Балаклаве. Вице-адмирал Чухнин оружейным огнем подавил восстание матросов на крейсере «Очаков». Многие члены экипажа заживо сгорели… Куприн немедленно описал эту трагедию в очерке «События в Севастополе». Чухнин лично приказал выслать наблюдательного писателя из города. Куприн вернулся в столицу. Суд разбирал это дело до 1908 года. В конце концов писателю предложили либо оплатить штраф в 50 рублей, либо согласиться на домашний арест с приставлением городового. Александр Иванович выбрал арест.
Война, а вслед за ней и революция, нахлынувшая сокрушительно и беспощадно, погребли под собой едва обретенное тихое семейное счастье.
Позже, уже в эмиграции, Куприн напишет: «Большевики похожи на иных опасных, буйных сумасшедших, которые неделями, месяцами прячут искусно свою больную и злую волю, прибегая для этого к необычайным уловкам хитрости и притворства, обманывая даже опытных врачей. Но в какой-то острый, критический момент их болезнь вдруг прорывается в безобразных, омерзительных, ужасных формах» (Куприн А.И. Ориентация).
В 1918 году Александр Иванович попал на прием к Ленину. «В первый и, вероятно, последний раз за всю жизнь я пошел к человеку с единственной целью – поглядеть на него», – признавался он. Что-то «крабье» было в движениях вождя с огненно-рыжими остатками волос и оранжевыми, как ягоды шиповника, глазами. «В сущности, – подумал я, – этот человек, такой простой, вежливый и здоровый, гораздо страшнее Нерона, Тиберия, Иоанна Грозного. Те, при всем своем душевном уродстве, были все-таки людьми, доступными капризам дня и колебаниям характера. Этот же – нечто вроде камня, вроде утеса, который оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая все на своем пути. И при том – подумайте! – камень, в силу какого-то волшебства – мыслящий! Нет у него ни чувства, ни желаний, ни инстинктов. Одна острая, сухая, непобедимая мысль: падая – уничтожаю» (Куприн А.И. Ленин. Моментальная фотография).
Д.Н. Мамин-Сибиряк говорил: «А вот Куприн. Почему он большой писатель? Да потому что он – живой. Живой он, в каждой мелочи живой. У него один маленький штришок – и готово: вот он весь тут, Иван Иванович…»
Встретил ли Куприн «прах в пустыне», вернувшись в Россию, неизвестно. Его внутренний мир остался наглухо закрыт от посторонних глаз.
«Уехать, как Толстой, чтобы получить крестишки иль местечки, – это позор, но если бы я знал, что умираю, непременно и скоро умру, то я бы уехал на родину, чтобы лежать в родной земле», – говорил он.
Вернувшись в Россию весной 1937 года, Куприн прожил чуть больше года. Его мучили постоянные боли, вызванные раком пищевода, он страдал нарушением мозгового кровообращения, его зрение слабело и почерк ухудшался. Всё, что нужно было высказать возвращенцу, «осознавшему свою вину перед родиной», делалось и писалось приставленными к Куприну журналистами. Трудно сказать, чем было для Александра Ивановича это долгожданное возвращение на Родину – милостью Божией или еще одним испытанием. Но ясно одно: то, о чем долгие годы писатель мог лишь мечтать, сбылось: он подышал воздухом детства, насладился любимой природой и обрел покой именно там, где хотел, – в родной земле.
Перед смертью в ленинградской больнице Куприн потребовал священника, с которым долго беседовал наедине[19]. Елизавета Морицовна о последних минутах жизни мужа вспоминала: «Перекрестился и говорит: “Прочитай мне "Отче наш" и "Богородицу", – помолился и всплакнул. – Чем же я болен? Что же случилось? Не оставляй меня”»…