Солнце, месяц и звёзды были первыми божествами древних славян.

  Обожествление солнца засвидетельствовано многими преданиями. Исчезающее вечером, как бы одолеваемое рукою смерти, оно постоянно, каждое утро снова является во всём блеске и торжественном величии, что и возбудило мысль о солнце, как о существе неувядаемом, бессмертном, божественном. Как светило вечно чистое, ослепительное в своём сиянии, пробуждающее земную жизнь, солнце почиталось божеством благим, милосердным; имя его сделалось синонимом счастья.

  В народных сказках к солнцу, месяцу и звёздам обращаются герои в трудных случаях жизни, и божество дня, сострадая несчастью, помогает им. Вместе с этим солнце является и карателем всякого зла, то есть, по первоначальному воззрению, — карателем нечистой силы, мрака и холода, а потом и нравственного зла — неправды и нечестия.

  Губительное действие зноя приписывалось гневу раздражённого божества, наказующего смертных своими огненными стрелами - жгучими лучами. Выражение "воспылать гневом" указывает, что чувство это уподоблялось пламени. Вот почему возникали клятвы, призывающие на голову виновного или супротивника карающую силу солнца.

  Обоготворение светил и ожидание от них даров плодородия, ниспосылаемого небом, влекли простодушных пахарей и пастухов древнейшей эпохи к усиленным наблюдениям за ними. Изменения фазы луны уже в глубочайшей древности должны были обратить на себя особенное внимание, и так как по ним гораздо легче и сподручнее было считать время, чем по солнцу, то естественно, что первоначальный год был лунный, состоящий из тринадцати месяцев; недели и месяцы определялись лунными фазами: самое слово это убедительно доказывает, что луна служила издревле для измерения времени, была золотой стрелкою на тёмном циферблате неба. Русские поселяне узнавали время ночи по течению звёзд, преимущественно по Большой Медведице, и создавали себе много разных замечаний о погоде и урожаях по сиянию звёзд и месяца.

  Солнце и Месяц были представлены в родственной связи — или как сестра и брат, или как супруги.

  Олицетворяя Солнце в женском образе, русское поверье говорит, что в декабре, при повороте на лето, оно наряжается в праздничный сарафан и кокошник и едет в тёплые страны, а на Иванов день (24 июня/7 июля) Солнце выплывает из своего чертога на встречу к своему супругу Месяцу, пляшет и рассыпает по небу огненные лучи: этот день полного развития творческих сил летней природы представляется как бы днем брачного союза между Солнцем и Месяцем.

  По народному поверью, Солнце и Месяц с первых морозных дней (с началом зимы, убивающей земное плодородие и, так сказать, расторгающей их брачный союз) расходятся в разные стороны и с той поры не встречаются друг с другом до самой весны; Солнце не знает, где живет и что делает Месяц, а он ничего не ведает про Солнце. Весною же они встречаются и долго рассказывают друг другу о своём житье-бытье, где были, что видели и что делали. При этой встрече случается, что у них доходит до ссоры, которая всегда заканчивается землетрясением. Народные сказания называют Месяц гордым, задорным и обвиняют его как зачинщика ссоры. Встречи между Солнцем и Месяцем бывают поэтому и добрые, и худые; первые обозначаются ясными, светлыми днями, а последние — туманными и пасмурными. Когда неверный супруг начал ухаживать за румяной Денницею, богиня Солнце выхватила меч и рассекла лик Месяца пополам...

  По славянским преданиям, от божественной четы Солнца и Месяца родились звёзды. Эти родственные отношения не были твёрдо установлены; они менялись вместе с теми поэтическими воззрениями, под влиянием которых возникали в уме человека. Названия, придаваемые Месяцу и звёздам, так же колебались между мужским и женским родом, как и названия Солнца.

  Как Месяц представляется мужем богини Солнце, так Кука, согласно с женскою формою этого слова, есть солнцева супруга — жена Дажьбога. "Солнце — князь, Луна — княгиня", — такова народная поговорка, уподобляющая светила новобрачным супругам. Ещё у скифов Куна была почитаема сестрою и супругою бога Солнца и называлась тем же именем, какое придавалось и Солнцу, только с женским окончанием.

  В наших сказках царь Солнце владеет двенадцатью царствами (указание на двенадцать месяцев в году или на двенадцать знаков зодиака); сам он живёт в солнце, а сыновья его в звёздах; всем им прислуживают солнцевы девы, умывают их, убирают и поют им песни. Солнцевы девы умывают Солнце и расчёсывают его золотые кудри (лучи), то есть разгоняя тучи и проливая дождь, они прочищают лик дневного светила, дают ему ясность. Тот же смысл заключается и в предании, что они метут двор Месяца, то есть разметают вихрем потемняющие его облака. Обладая бессмертным напитком (живою водою дождя), солнцевы девы сами представляются вечно прекрасными и никогда не стареющими.

  Согласно поверьям болгар, при сотворении мира было много солнц, а ныне остались только летнее и зимнее: они подменяют на небе друг друга. Солнце ближе всех к обиталищу бога. Отца у него нет, только мать. Солнце ест, пьёт, спит. Однажды приглянулась ему молодка на земле, и захотелось ему жениться, но его отговорил ёж, ссылаясь на стародавние узаконения: нехорошо, мол, божеству брать земную жену! Жилище Солнца на самом краю света, на небесах, но недалеко от земли; человек, если ему повезёт, может туда попасть. Там живут русалки, самодивы, орисницы и другие духи и божества.

  Поутру летнее Солнце в хорошем настроении, поэтому сильно не припекает. К обеду оно оголодает, рассердится и жжёт беспощадно. На заходе оно усталое, вялое и только хочет одного: поскорее закатиться в своё жилище среди гор на берегу моря. Мать уже приготовила ему ужин — хлеб, мясо, вино. Никто не смеет нарушать трапезу Солнца. В это время оно рассказывает матери обо всём, что за день увидело на земле. После ужина оно приходит в доброе расположение духа и вскоре ложится почивать. Утром его пробуждает Денница, первая звезда на небосклоне.

  Существует предание: когда Солнце готово выйти из своих чертогов, чтобы совершить дневную прогулку по белу свету, вся нечистая сила собирается и выжидает его появления, надеясь захватить божество небесного огня и умертвить его. Но при одном приближении Солнца нечисть разбегается, чувствуя свое бессилие.

СТРИБОГ

"На Свистун-горе"

Однажды ночью налетел на деревню бурный ветер с восточной стороны, крыши с домов снёс, хлеба желтеющие побил, мельницу порушил ветряную. Утром подсчитали мужики убыток, почесали затылки, покряхтели... Делать нечего — надо урон восполнять. Засучили рукава — и за работу. А один — шорник Вавила, он по части упряжи большой был мастак, — до того обиделся на ветер, что решил найти на него управу. И нигде иначе, как у самого Стрибога — верховного владыки всех ветров.

  В тот же день выковал Вавила у кузнеца башмаки железные, вырезал клюку дубовую — от зверей отбиваться, положил в котомку нехитрую снедь и пустился в путь-дорогу. Старик-мельник (все они, мельники, говорят, колдуны!) подсказал ему, где искать Стрибога: за горами, за долами, на Свистун-горе.

  Целый год шёл Вавила — уж и башмаки железные поизносил! — пока не взошёл на Свистун-гору. Видит, сидит на камне седой крылатый старец-исполин, дует в рог золочёный, а над головой старца орёл парит. Вот он, Стрибог! В точности такой, каким его мельник описывал!

  Поклонился Вавила в ноги Стрибогу, о своей беде поведал, о проделках ветра Восточного рассказал.

  Выслушал бог, брови нахмурил и трижды протрубил в рог. Тотчас предстал пред ним крылатый великан в зелёных одеждах и с гуслями в руках.

  — А ну-ка повтори свою жалобу на ветра Восточного! — приказал Стрибог Вавиле.

  Тот всё повторил слово в слово.

  — Что скажешь? Чем оправдаешься? — грозно поглядел верховный бог на бесчинника. — Разве я учил тебя деревни разорять? Ответствуй, буян!

  — Вина моя невелика, о Стрибоже, — молвил тот. — Рассуди сам. В других деревнях меня и в песнях славят, и Ветром-Ветрилою, и Ветром Ветровичем величают, кашку и блины выставляют мне на крыши, бросают с мельницы горстями муку, дабы я крылья мельничные вздымал. А в их деревне, — он указал перстом на Вавилу, — и плюют встречь меня, и злые наговоры по мне пускают, портят людей и скотину, а народ клянёт меня, безвинного, на чём свет стоит: дескать, это я нанёс ветром хворь-поветрие. Рыбаки там на воде свистят по ветер и накликают бурю. Долго терпел я всяческие обиды, но наконец терпенье моё лопнуло, когда разорили юнцы муравейник, палками его разметали по ветру, а вечером принялись старый веник жечь да искрами на ветру любоваться. А ведь этакое бесчинство старыми людьми от веку заповедано. И я не вынес обиды... Прости меня, Стрибог!

  Помолчал, поразмыслил крылатый старец-исполин, да и говорит:

  — Слышал, человече? Ступай назад, перескажи ответ Восточного ветра своим неразумным собратьям. Впрочем, нет: ноги в долгом пути собьёшь, вон, башмаки-то железные уж продырявил. Сей же час обидчик вашей деревни отнесёт тебя в родные края. Надеюсь, впредь вы с ним поладите. Прощай!

  ...На восходе солнечном косари в Ярилиной долине увидали диво дивное: мужик по небу летит! Пригляделись — да ведь это шорник Вавила к ним спускается, словно бы на незримом ковре-самолете!

  Стал Вавила на траву, поклонился в пояс кому-то незримому, а потом рассказал мужикам о своём хождении к Свистун-горе и о справедливом Стрибоге.

  С той поры в деревне все крыши целы, хлеба ветром не сбиваемы, а мельница мелет исправно. И такой почёт ветрам, как здесь, вряд ли где ещё оказывается!

П. Бутурлин. "Стрибог"

Есть чёрная скала средь моря-океана:
Там Стрибог властвует, и внуков — бегунов
Он шлёт оттуда к нам с дождями для лугов,
С грозою, с вьюгами, с покровами тумана...
Тот вторит хохоту Перуна-великана,
А этот голосит тоскливей бедных вдов;
От рева старшего гудит вся глушь лесов,
А песни младшего нежней, чем песнь Баяна...
Но на своей скале в равнине голубой
Горюет старый дед, взирая вдаль сурово:
Могучие уста закованы судьбой...
А лишь дохнул бы он! — летели бы дубровы,
Как в летний день в степи летит сухой ковыль,
И от высоких гор стояла б только пыль.

Стрибог в славянской мифологии — повелитель, верховный властитель ветров. Слово "стри" означает воздух, поветрие. "Слово о полку Игореве" называет ветры Стрибожьими внуками, которые веют с моря стрелами, то есть мечут молнии из дождевой тучи. Стрибога почитали и как истребителя всяческих злодеяний, разрушителя злоумышлений. Впрочем, также говорят, будто он мешает Святовиду сопровождать по небу солнце, навевая на небо тучи, и тогда приходит на помощь Перун, разбивая тучи стрелами своих молний. Строго говоря, по натуре Стрибог добр, только не умеет соразмерить свою силу. Кроме того, он ленив, так и норовит где-нибудь в холодке соснуть, забыв о том, что ветер людям нужен. Владельцы ветряных мельниц так заклинали его:

Стрибу, Стрибу, подобрей,
На крупчатку нам повей,
Повей, Стрибу, нам из неба,
Дай нам всем на завтра хлеба!

  Также это бог морозного ураганного ветра, вырывающего с корнем деревья.

  У западных славян есть и женский персонаж — Стриба.

  Большое святилище Стрибога находилось неподалеку от того места, где ныне Ростов Великий. В жертву Стрибогу приносили воронов, поскольку это его любимая птица, и волхвы предсказывали по их полету и внутренностям будущее.

  Весьма почитали Стрибога и новгородцы, которые славились как мореходы: им нужны были ветры, дующие в паруса, поэтому они приносили Стрибогу богатые жертвы.

ТРИГЛАВА (ТРИГЛА)

"Три невесты"

Однажды крестьянскому парню привиделся дивный сон: будто оказался он в подводном царстве. Перед ним, среди чудесных растений, сиял, как солнце, дворец. Рыбы и удивительные морские существа проплывали сквозь его окна и двери, а ещё увидел молодец красавицу.

  Так она полюбилась пареньку, что обещал ей вечную любовь и посулил прислать из родной деревни сватов.

  На другую ночь сон повторился, только на сей раз чудо-дворец плыл по воздуху, словно невесомый. Разноцветные птицы выпархивали из его окон, а ещё увидал парень в тереме чудо-девицу красоты неописуемой — и пообещал на ней жениться.

  Третьей ночью — уже наяву, возвращаясь в родную деревню с рыбалки, — молодец увидал в лесу дворец, весь из самоцветных каменьев. В окне сияло лицо столь прекрасной девы, что парень забыл двух первых невест и вновь заговорил о сватовстве.

  Когда дева нежданно-негаданно вышла на крыльцо из своих покоев, легкомысленный молодец едва не утратил дара речи: красавица оказалась трёхглавою, и он узнал лица каждой из своих невест.

  — Подтверждаешь ли своё обещание, о наш ветреный жених? — спросили головы хором.

  — Да, да, подтверждаю! — ответствовал насмерть перепуганный парень. — Подтверждаю и завтра пришлю сватов. Только какой вам от меня прок: летать я, бескрылый, всё равно не научусь, да и под водой жить не могу. Придётся мне поселиться с одной из вас в лесу.

  Тут три невесты улыбнулись — и всё вдруг пропало.

  Парень снова очутился на знакомой охотничьей тропе.

  Но с той поры стал ему внятен язык и птиц, и зверей, и рыб. Он прослыл великим мудрецом, прожил долгую счастливую жизнь, не забывая приносить дары загадочной богине Триглаве.

Триглава, или Тригла, — богиня земли у древних славян. Храмов её не ставили в городах и селениях, а только посреди чистого поля: ведь не место владычице земли среди человеческих жилищ! Как видно из её имени, богиня сия трёхглава, и три эти главы означают три начала, из которых состоит земной шар: земля, то есть почва, вода и воздух. А ещё они обозначали горы, долины и леса.

  Также слово Триглава имело несколько иное значение, соответствуя понятию Тримурти в ведической религии и Троице — в христианской. Божества были как бы триединым существом, например Перун сначала олицетворялся как бог грома и молний, ветра и воды, а потом сохранил за собою только славу громовержца, предоставив владычество над ветрами Стрибогу, а над водяным миром — Морскому Царю и водяным. Соответствуют друг другу по первоначальным представлениям о плодородной силе Хорс, Ярило и Купало; Дажьбог, Святовид и Солнце.

УПЫРИ И УПЫРИЦЫ (ВУРДАЛАКИ)

"Чья добыча?"

Отпросился солдат в отпуск на родину — с невестою повидаться, родителям поклониться. Идёт мимо кладбища, а уже стемнело. Вдруг видит — над могилами упыри собрались и жрут чьё-то мёртвое тело. У солдата ноги к земле приросли, и в ту же минуту один упырь его увидал.

  — А вот и моя добыча! — кричит.

  Тут у солдата столбняк прошёл — дал он такого деру, что аж ветер завился. А упырь сзади — уже нагоняет, зубами чуть не затылок клацает. Видит солдат — впереди часовенка. Вбежал туда, а там гроб с покойником стоит, вокруг свечи горят. Солдат забился в угол, сидит ни жив ни мёртв, а упырь влетает в часовню, тянет к нему синюю костлявую руку...

  И вдруг покойник встал из гроба, глаза открыл.

  — Ты зачем сюда заявился? — грозно спрашивает упыря.

  — Солдата пригнал, съесть его хочу.

  — Как бы не так! Он ко мне прибежал — я его и съем.

  "Мать честная, — думает солдат, — вот попал, называется, из огня да в полымя. Неужто и этот — тоже упырь?!"

  А те в это время спорить взялись:

  — Нет, я его съем!

  — Нет, я!

  Слово за слово — дошло и до драки. Только прах от них полетел! Долго бы дрались, да петухи запели: оба упыря упали на пол замертво, а солдат на дрожащих ногах заковылял домой, приговаривая:

  — Слава те, Господи, что спас и оберёг!

А. Ремизов. "Упырь"

Не ведьма Дундучиха застилает на ночь стол скатертью, не ступой закостила набожная — кроет землю белый снег, летят — падают хлопья надранными лохмотьями, воет, вьётся вьюга, выбухает вихорь, метёт метель-поземелица, закуделила.

  Третий день и грустна и печальна коротает дни в серебряном тереме царевна Чучелка.

  Третий день, как печален и грустен уехал царевич Коструб за Лукорье.

  За морем Лукорье, там реки текут сытовые, берега там кисельные, источники сахарные, а вырии-птицы не умолкают круглый год.

  Полпути не проехал царевич, занемог в дороге и помер. В чужом краю его схоронили.

  Вот среди ночи слышит царевна — под окном кто-то кличет:

  — Чучелка, Чучелка, отвори!

  Вся зарделась царевна — узнала Коструба.

  Думает царевна: "Это он, это жених, царевич вернулся с дороги!" Встала. Отворила.

  — Бери свои белые платья, жемчуг. Я в чужом краю завоевал себе землю, мой подземный дворец краше Лукорья.

  Надела Чучелка белые платья, жемчуг. Спешит на крыльцо.

  А он её за руку и на коня.

  Взвился конь, и помчались.

  Мчатся. Мчатся царевич с царевной. Страх змеёй наползает на сердце: видит царевна — под нею не конь, таких не бывает, а ветер.

  Ветер-вихорь несёт их сквозь тёмные леса, сквозь мхи и болотца — ржавы болотца в шары-бары — пустое место.

  Поравнялись с церковью, повернули на кладбище.

  Тут конь исчез.

  И вдвоём остались они над могилой: царевич Коструб и царевна. А в могиле чернеет из-под снега дыра.

  — Вот мои земли, там мой дворец, там мы отпразднуем свадьбу: дни будут вечны и пир наш весёлый без печали, без слёз... полезай!

  — Нет, — отвечает царевна, — я дороги не знаю, ты наперёд, я — за тобою.

  Послушался царевич царевну, пропал в могиле.

  И осталась царевна над чёрной дырой. Сняла с себя платья — да в могилу бросила.

  — На же, тяни за собою. Вот белые платья, вот жемчуга! — и, сбросив в могилу всё до сафьянных сапожков, заткнула дыру, да бежать без дороги по снегу, сама не знала куда.

  Летела царевна, летела — вдалеке огонёк мелькает — прытче бежит. Добежала, смотрит: изба — одна-одинокая изба стоит среди поля. Бросилась к двери, вломилась в сени, да в горницу...

  Мертвец на лавке лежит, больше нет никого, и светит свеча.

  Царевна со страха на печку, забилась в угол, сидит тихонько.

  А там на кладбище, а там на могиле обманутый вышел из гроба царевич. Созвал Коструб мертвецов и полетел с мертвецами вслед по царевну.

  Прилетел до избы, кричит через окно:

  — Мертвец, отвори мертвецу! Будем с живым пир пировать!

  Зашевелился мертвец: то ногой, то рукой поведёт. А потом с лавки как встал и пошёл, дверь отворил.

  И нашло мертвецов полным-полна изба. Окружили печь, кличут царевну:

  — Вылезай, вылезай — будем пир пировать!

  — У меня нет рубашки и сафьяновых сапожков, принесите мне: там они, на могиле! — говорит мертвецам царевна.

  Посылает царевич мертвеца на могилу.

  И вернулся мертвец, принёс и рубашку, и сапожки.

  И опять кличут царевну.

  А она им: то, говорит, рукавичек нет, то платка у неё нет, то пояса...

  Но мертвецы ей всё из могилы достали: все платья, весь жемчуг до последней крупинки.

  Кличут царевну:

  — Вылезай, вылезай — будем пир пировать!

  И надела царевна белые платья, жемчуг — вышла.

  Вышла царевна. И в кругу мертвецов замерла.

  А! Как обрадован мёртвый живому!

  — Я тебе верен за гробом, — целовал царевну мёртвый царевич, и с поцелуем живая кровь убывала — тёплая кровка текла в его холодные синие жилы.

  Третьи петухи пропели — мертвецы разлетелись по тёмным могилам, там, в могилах, облизывали красные губы.

  Не вернулась царевна в свой серебряный терем. Нашли Чучелку утром — белая, как белый снег, без единой кровинки, далеко в чистом поле в мертвецкой избе.

  Вьётся вьюга и воет, валит и, опрокидывая, руша, сбивает с ног. Разворотила, нелёгкая, дубья-колодья, замела дверь, засыпала окна — хоронит серебряный Чучелкин терем.

  Холодна зима — белый снег.

А. Пушкин. "Вурдалак"

Трусоват был Ваня бедный:
Раз он позднею порой,
Весь в поту, от страха бледный,
Чрез кладбище шёл домой.

Бедный Ваня еле дышит,
Спотыкаясь, чуть бредёт
По могилам; вдруг он слышит, —
Кто-то кость, ворча, грызёт.

Ваня стал; шагнуть не может.
"Боже! — думает бедняк. —
Это, верно, кости гложет
Красногубый вурдалак.

Горе! Малый я не сильный;
Съест упырь меня совсем,
Если сам земли могильной
Я с молитвою не съем".

Что же? Вместо вурдалака
(Вы представьте Вани злость!)
В темноте пред ним собака
На могиле гложет кость.

Упыри (вурдалаки) сродни вампирам, злобным покойникам, в которых через сорок дней после смерти вселяется нечистый дух. Древние славяне "клали требы", то есть приносили жертвы упырям ещё прежде, чем начали поклоняться громовнику Перуну.

  Считается, что упырём становится после смерти человек, рождённый от нечистой силы или испорченный ею (будущего упыря можно узнать по двойным рядам зубов); умерший, через гроб которого перескочил чёрт в образе чёрной кошки; заложный покойник (самоубийца, убитый и непохороненный) или колдун.

  Ночами упыри встают из могил, обуреваемые желанием сосать кровь спящих людей.

  Когда народ подозревает какого-то покойника в таких страшных ночных прогулках, его выкапывают из могилы и, увидев, что он вовсе не похож на мертвеца, а наоборот, свеж и розовощёк, будто живой, вбивают ему в сердце осиновый кол, а потом сжигают труп. При этом следует остеречься струи чёрной крови, которая хлынет из злобного сердца, не то, если хоть капля на кого-то попадёт, останутся на теле неизлечимые язвы. Ну а когда разгорится костёр, поползут в разные стороны чёрные жабы, гадюки и черви, и надобно следить, чтобы ни одна из этих нечистей не сбежала, ибо с нею упырь может ускользнуть, чтобы потом возродиться — и вновь вершить свои ужасные дела.

  Луна — солнце мёртвых. На этом древнейшем веровании основано одно из самых страшных действ, предпринимаемых деревенскими колдунами. Чтобы навести порчу, такой колдун, ближе к полуночи, обязательно при полной луне, отправляется на кладбище, где похоронены заложные покойники: самоубийцы-удавленники и утопленники. За пазухой у колдуна круглое зеркало — медное или серебряное. Оно завернуто в смертный платок (такими платками чародеи для своих злокозненных целей покрывают лица усопших). Сдернув плат, колдун наводит лунное отражение на могилу — и медленно восстаёт мертвец — упырь или упырица. Неотрывно глядя в зеркало, он следует за своим отражением до того дома, где намечена жертва. В то мгновение, когда колдун наведёт зеркало на раскрытое окно или распахнутую дверь, мертвец проникает в жилище — на пагубу его спящим обитателям. Вот почему издревле запирали на ночь все окна и двери.

  Но беда и самому колдуну, ежели на пути от кладбища до деревни он споткнётся, уронит зеркало или луну закроет облако, или промелькнёт в зеркале хотя бы тень летучей мыши. Разъяренный упырь вернётся в могилу, однако в дальнейшем, когда на небе сияет полная луна — солнце мёртвых, — мертвец станет навещать оплошавшего чародея, высасывая из него жизненные силы. Оттого круглые зеркала в "смертных платах" решались иметь лишь отъявленные колдуны.

  В глухую полночь выходя из могил, где лежат они нетленными трупами, упыри принимают различные образы, летают по воздуху, рыщут на конях по окрестностям, подымают шум и гам и пугают путников или проникают в избы и высасывают кровь сонных людей, которые вслед за тем непременно умирают. Если сложенные накрест руки упыря окоченели и он не в состоянии их развести, то прибегает к помощи зубов. Прогрызая двери, он прежде всего бросается к зыбке, высасывая кровь ребёнка, и потом уже нападает на взрослых. Предрассветный крик петуха заставляет упыря мгновенно исчезать или повергает его, окровавленного, наземь — в совершенном бесчувствии.

  Родствен упырям зловредный дух умран. По ночам он встаёт из могилы, проникает в спальню к беременным женщинам и пугает их. Существует поверье: дабы отпугнуть умрана, надо последние три недели перед родами спать при свече.

ХОВАЛА

"За Волчьей падью, на Стожар-горе"

Приехал стрелец из дальних краев наведать свояка, а в деревне бабы голосят, мужики затылки чешут.

  — О чём печаль? — стрелец спрашивает.

  — Да ночью опять, как о прошлогодье, по деревне Ховала бродил со своими слугами — разбойными молодцами. Унесли всё, что плохо лежит. Сети рыболовные с шестов для просушки, упряжь конскую, что в конюшню убрать забыли. Мельницу-крупорушку ручную, что в амбар забыли отнести. Телят-жеребят-козлят увели, которых в хлев не заперли. Уволокли всё подчистую!

  — А каков он, этот Ховала?

  — Да старик седобородый с клюкою. На голове корона, вокруг неё двенадцать глаз огненных: ничто от них не скроется.

  — Что ж мужики-то ваши деревенские за добро своё не вступились? — удивляется стрелец.

  — Поди вступись, — свояк отвечает. — Лучами из глаз своих Ховала так ослепит — потом три дня будешь незрячим ходить, молочком козьим глаза протирать. Нет управы на Ховалу, нет.

  Поразмыслил стрелец и спрашивает:

  — Как бы мне, свояк, того Ховалу разыскать?

  — И не помышляй. Хоромы его за Волчьей падью, на Стожар-горе. Туда ни пройти, ни проехать. Днём птицы с железными клювами заклёвывают неосторожного путника до смерти, ночью волки рыщут, добычу себе кровавую ищут.

  — Нам, стрельцам, бояться грех. Ладно, утро вечера мудренее. А к утру приготовь мне, свояк, три дюжины факелов смоляных, да шкуру толстую бычью в чане размочи, да латы железные со шлемом стальным кузнец пусть выкует. Авось найдем управу и на Ховалу, возвернём ваше добро!

  Всю ночь ковал деревенский кузнец латы со шлемом, а свояк стрельца факелы готовил да вымачивал в чане бычью шкуру.

  Утром облачился в доспехи стрелец, коня вместо попоны шкурою покрыл, факелы в мешок положил и к седлу приторочил. Простился со свояком и отправился в путь-дорогу.

  Вот подъезжает уже на закате дня к Волчьей пади. А в небесах-то темным-темно от страшных птиц, каких стрелец и видом не видывал. Кричат они, клюют чужаков носами железными, а поделать с ними ничего не могут: конь бычачьей кожей защищён, от солнца затвердевшей, а на латах и шлеме стрельца клювы ломаются.

  Ночь настала. Волки вышли на охоту, глазами люто во тьме сверкают. Поджёг стрелец огнивом факел — звери-то и отпрянули: боятся огня, как чёрт ладана. Так и ехал всю ночь по Волчьей пади отважный стрелец, так и остались они с конём целы и невредимы.

  Утром добрались до Стожар-горы, тут, у своих хором, встречает их сам Ховала.

  — Зачем припожаловал, гость непрошеный? — спрашивает.

  — Отдай добро, кое в позавчерашнюю ночь награбил, — отвечает стрелец, с коня не сходя. По-хорошему отдай. Не то саблей порублю, конём потопчу.

  Усмехнулся старик, заиграли, зажмурились двенадцать глаз вокруг его короны — и помутился в глазах стрелецких белый свет. А конь рухнул как подкошенный и всадника придавил.

  Очнулся стрелец в горнице, резьбою затейливой изукрашенной. Поднялся, выглянул в окно — батюшки-светы, на дворе уж осень, листья желтеют, паутина летает, журавли клином тянутся к югу. Тут входит в горницу Ховала и говорит с улыбкою:

  — Долгонько спал ты, гость непрошеный. Теперь понял, каково невежей быть, хозяину чести не оказывать?

  — Прости меня, старче, за горячность. Сам понимаешь: мы, стрельцы, — лихие молодцы. Больно уж людишек деревенских, ограбленных, жалко мне стало!

  — Кого ты жалеешь, лихой молодец, жизнью своей понапрасну рискуя? Нерадивых, да нерачительных, да неосмотрительных, да непамятливых, да нехозяйственных. У хорошего-то хозяина всё под присмотром, всё под замком. А плохо лежащее — моя добыча. Вот я её и ховаю, прячу. Так предначертано небесами.

  Молчит стрелец, не знает, что сказать.

  — Ладно, повинную голову меч не сечёт, — сказал Ховала мирно. — Верну пожитки деревенские, дабы тебе, храброму стрельцу — лихому молодцу, не краснеть перед людьми за напрасное путешествие. Так и быть!

  Вернулся стрелец в деревню с целым обозом разного добра: сетями рыболовными, упряжью конской, мельницей-крупорушкой, телятами-жеребятами-козлятами. А деревенские уж и не чаяли увидеть его живым!

А. Ремизов. Из цикла "К морю-океану"

По топучим болотам зажглись светляки, а на небе звезда красная — одна — вечерняя звезда.

  Поднялся Ховала из тёплой риги, поднял тяжёлые веки и, ныряя в тяжёлых склоненных колосьях, засветил свои двенадцать каменных глаз, и полыхал. И полыхал Ховала, раскаляя душное небо.

  Казалось, там — пожар, там разломится небо на части и покончится белый свет... Грозят страшные очи, ныряет Ховала. С пути его не воротишь...

Ховалой звалось существо с двенадцатью глазами, расположенными как бы на невидимом обруче вокруг головы. Когда Ховала идёт по деревне, то освещает её подобно зареву пожара. Одни считают его зловредным, другие утверждают, что лучи из глаз Ховалы способствуют росту растений и скотины. Существует поверье, что днём из его очей исторгаются лучи тьмы, и то место, куда они падут, сразу становится невидимым: он как бы "ховает", то есть прячет все вокруг.

  Очень напоминает Ховалу огненный дух Жыж. Он постоянно расхаживает под землею, испуская из себя пламя. Если он ходит тихо, то согревает только почву, если же движения его быстры, то производит пожары, истребляющие леса, сенокосы и нивы.

  Говорят, что у Жыжа 12 глаз, и когда он решает выбраться на землю и прогуляться по какой-нибудь деревне, то свет его очей освещает все вокруг даже самой темной ночью.

  Чехи и словаки Жыжа зовут Жаркооким. От его взгляда всё загорается, а скалы рассыпаются в пыль, поэтому он никогда не открывает все свои двенадцать глаз, а смотрит лишь одним, да и то крепко прищурясь.

ЦАРЬ - ОГНЕННЫЙ ЩИТ. ЦАРИ И ЦАРИЦЫ

"Сказка про богатыря Еруслана"

В некотором царстве, в некотором государстве жили-были царь Картаус с царицею, и было у царя на службе двенадцать богатырей. У одного из них родился сын Еруслан, а когда он подрос и вошёл в силу, житья от него людям не стало. Как схватит кого за руку — руки нет, схватит за ногу — ноги нет, а слегка ударит кого — тот упадёт и не дышит. Внял царь жалобам своих подданных и повелел Еруслану убираться из царства на все четыре стороны.

  Много земель объехал богатырь, много подвигов ратных свершил, но вот встретился ему в чистом поле калека-старик и говорит:

  — Стой, Еруслан! Едешь ты на коне ретивом, а не знаешь: едва ты покинул нас, как подошёл к нашей земле Царь Огненный Щит-Пламенное Копьё с несметным воинством. Всю нашу рать перебил, матушку твою лютой смерти предал, а царю и его двенадцати богатырям глаза выколол, бросил всех в темницу.

  Выслушал Еруслан старика и спрашивает:

  — Скажи, отче, где раздобыть живой воды, коя исцеляет и заживляет все раны и язвы?

  — Ох, далеко надо ехать, за тридевять земель, в тридевятое царство. Там у Царя Огненного Щита-Пламенного Копья, который в огне не горит и в воде не тонет, есть источник живой воды. Но чтобы победить того царя, нужен волшебный меч-кладенец, а добыть его невозможно.

  — Эх, двум смертям не бывать, а одной не миновать! — вскричал богатырь и пустил коня вскачь. Долго ли ехал, коротко ли, а добрался до заповедных лугов Огненного Щита-Пламенного Копья.

  Дело было осенью. Вышла луна, поле осветила. Стоит в поле холм и колышется, будто дышит. Подъехал ближе Еруслан, а пред ним голова богатырская.

  — Скажи, воин, чей ты сын, откуда, куда и зачем путь держишь? — спрашивает голова.

  Рассказал Еруслан, кто он и куда едет. Тут голова и говорит:

  — Меня зовут Рослан-бей, я тоже богатырь. В былые времена меж глаз моих калена стрела помещалась, меж лопаток — косая сажень. Но однажды Царь Огненный Щит-Пламенное Копьё пришёл в моё царство, города разрушил, людей в полон взял. Меня в ту пору дома не было, воротился — всё разорено. Хотел пойти на насильника войною, но брат мой Карло Черномор, маленький-маленький такой, с бородою предлинной — её ни одна бритва, ни один нож, ни один топор не берёт! — мне и говорит: "Огненного Щита ничем не возьмёшь, кроме меча-кладенца. Добыть сей меч можно лишь на острове Буяне, что морем окружён. Лежит он там под столетним дубом". Добрались мы с Черномором до острова Буяна, раскачал я столетний дуб, добыл себе меч-кладенец и пошёл войной на обидчика. Сошлись наши рати в чистом поле, стали мы с Огненным Щитом единоборствовать. Тут я ему голову и снёс. Только меч опустил, подбегают его богатыри и кричат: "Руби-секи ещё разок, не то оживёт!" Размахнулся я, рассек его тулово пополам... а он возьми да и оживи. Нарочно его богатыри меня подзуживали, знали, что господин их — злой колдун. Навалились они на меня всем скопом — тут уж и моя головушка с плеч покатилась. Под ней-то после битвы и спрятал волшебный меч-кладенец мой брат Черномор. Вдохнул он чародейным снадобьем жизнь в мою голову, но никому не велел о том кладенце говорить, не то немедля испущу последний дух... Но тебе, богатырь Еруслан, я меч-кладенец отдам. Отомсти за меня злодею Пламенному Копью, тому, что ездит на восьминогом коне. Но запомни: сразив его одним ударом, вдругорядь не бей!

  Голова приподнялась, Еруслан забрал меч-кладенец, пристегнул к поясу, закрыл глаза богатырю Рослан-бею, когда тот испустил дух последний, и выехал на заповедные луга. Увидал его Царь Огненный Щит-Пламенное Копьё, закричал громким голосом:

  — Как смеешь ты, невежа, скакать в моих заповедных лугах?! Взгляни, сколько голов таких храбрецов на частоколе моём понатыкано? Девяносто девять, а твоя будет сотая.

  Сшиблись они в единоборстве. Еруслан как махнул мечом справа-налево — у Огненного Щита голова с плеч долой. Подбегают тут царёвы богатыри, кричат:

  — Руби, секи ещё разок, не то оживёт!

  — Хватит с него! — отвечал богатырь. — Никогда ему не встать, не подняться!

  Расчистил себе дорогу мечом среди вражьего воинства, доехал до источника живой воды, набрал сколько надо было и отправился обратно домой. Спустился в темницу, намазал глаза у всех узников живой водой и вывел страдальцев на белый свет. Ликует народ, просит Еруслана стать их царём, но не поддался богатырь на уговоры, а сказал:

  — Как и прежде, будет над вами царствовать Картаус. Я же опять отъеду во чистое поле искать свою богатырскую долю. Пусть знают насильники и злодеи: мой меч — их голова с плеч!

В славянских преданиях все земные и водные пространства управлялись своими владыками — царями и царицами, которым подчиняются более мелкие духи. Например, Святобору, лесному царю, подвластны лешие и другие существа, обитающие в лесах, но леший — тоже маленький царек в своём собственном лесу. Морскому царю подчинены все водяные, при том, что каждый из них ещё царь своей реки, а Стерляжий царь — господин над всей стерлядью. Подземное царство подчинено Нияну, Озему и Сумерле, Пекло — Пекленцу, ад — Сатане и т.д. Царём зимы считался Мороз, молниями и грозами в сказаниях повелевают Царь Огонь и Царица Молоньица.

  К повелителям разных сфер обращались в заговорах, чтобы усилить их действие. "Есть озеро железное, есть царь железный. И тот царь имеет власть и защищает от всякого железа меня", — говорится в заговоре против гибели от оружия.

  Часто описывается в сказках и легендах змеиный царь, властитель всех земных и подземных сокровищ и тайн, обладатель золотых чудодейных рожек. Змеиной царицей признавали белую змею, которая способна наделить человека даром всеведения. Царь птиц — орёл — постоянный герой многих сказаний.

  Согласно магическим законам, вкушение плоти царя — птиц ли, змей, растений и т.п. — сообщает человеку необыкновенную силу. Око орла спасает во всех житейских неприятностях, перо правильное из его правого крыла помогает женщине разрешиться при трудных родах. Корень Симтарин-травы — царя трав! — помогает в любовных делах лучше любых других средств, излечивает бесплодие.

  Сказания русские наполнены также очеловеченными персонажами, воплощающими образы стихий и даже времени. Например, Царь-Горох — сказочное существо, обозначающее незапамятную старину. "То было при царе Горохе, когда людишек было крохи", — говорят в народе.

  Необычайный персонаж — Царь Огненный Щит-Пламенное Копьё. Под именем грозного царя было выведено, конечно, древнее божество грозового, облачного неба, которое живёт за тёплыми морями — дождевыми тучами. Молния — его пламенное копьё, солнце — его огненный щит.

  Старинная сказка про Еруслана легла в основу гениальной поэмы А.С. Пушкина "Руслан и Людмила".

ЦАРЬ-МЕДВЕДЬ

"Как мир медвежьего сына принял"

Жила-была в одном селе грешная баба, и много она разбила мужских сердец, много разлучила семей. Наконец собрались мужние жёны, побили блудницу да и выгнали из села. Ушла она в дремучий лес, и там затащил её к себе в берлогу медведь. Прижила блудница с ним мальчика. Подрос он и захотел к людям вернуться, а мать с ним. Выждали, пока старого медведя в берлоге не случилось, и бежать. А он воротился — и ну догонять. Поймал женщину и поволок обратно, думает, что сын за матерью придёт. Вырвал мальчик из земли дерево — а он уже был силён, как медведь, и половина тела шерстью обросла, — и убил медведя, а мать чуть живую на руки поднял и понёс в село.

  Поселились в пустом доме на окраине. Вышел медвежий сын на улицу, начал с детьми играть: кого за руку — рука долой, кого за голову — головы нет. Возмутился сельский мир:

  — Тебе с нами жить нельзя, ты скоро всех людей прикончишь.

  А одной старой бабке жалко стало мальчика, она и говорит:

  — Дайте вы ему испытание. Знаете, что черти медведей боятся? У нас на мельнице чертей кишмя кишит. Вот коли он оттуда чертей повыведет, то останется в селе. А нет — ну, пускай убирается на все четыре стороны.

  Ночью медвежий сын отправился на мельницу. А черти облепили мельничное колесо и катаются на нём — вверх-вниз, вверх-вниз. Мальчик схватил лом и давай чертей бить! Бил-бил, они такой крик подняли, что до самого Сатаны стоны донеслись. Тот выглянул из преисподней:

  — Ах, медвежий сын, пожалей моё воинство, оставь хоть на семена! На тебе золота сколько унесешь, а на эту мельницу никто больше не сунется.

  Медвежий сын взял десять пудов золота — больше не поднять было, — пошёл в село. Деньги матери отдал, и мир его принял.

"Лесной царь"

Один мужик пахал своё поле, да устал. Приостановился отдохнуть, а мимо барыня едет:

  — Что, мужичок, голову повесил?

  — Эх, жизнь моя, жистянка! Другие не работают, а барами живут. Я же тружусь весь век и еле концы с концами свожу.

  А то была не простая женщина, а сама Судьба. Пожалела она горемыку и говорит:

  — Хочешь сделаться барином?

  — Хочу! — обрадовался мужик.

  Через год едет Судьба мимо леса, видит, бродит её знакомый барин — грустный-прегрустный.

  — Здравствуй, друг. Чего опять пригорюнился?

  — Эх, жизнь моя, жистянка! Что проку быть барином? Над ним начальник царь, своего требует. Я бы царём хотел быть.

  — Ну, быть тебе лесным царём! — рассердилась Судьба и превратила мужика в медведя.

Медведь — зверь-оборотень, лесной воевода, рождённый, по многим легендам, от женщины и лесного зверя "меда".

  Некоторые уверяют, что это человек, превращённый злым колдуном в зверя. Поэтому он первым на человека никогда не нападёт, разве что будет мстить за нанесённую обиду, за рану.

  Любит мёд и молодой овёс, и собаки лают на него, совершенно как на человека, не боятся.

  Много рассказывают случаев, когда, содрав шкуру с убитого медведя, находили под ней человека в рубахе или даже бабу в сарафане.

  Этот зверь — первый друг лешего. "Медведь — лешему родной брат, не дай бог с ним встренуться!" — говорят жители русских лесов.

  С ним стараются дружить пастухи, чтоб не заломал коровку или овцу не уволок. Дружба с лесными духами даёт ему магическую силу против другой нечистой силы: разбушевавшихся домовых, злобных кикимор, одолевших село лихорадок...

  Чтобы усмирить злого домового, надо обвести медведя вокруг двора.

  Повешенная на конюшне медвежья голова защищает лошадей от проказ дворового.

  Заболевшего лихорадкой следует положить вниз лицом на землю и заставить медведя перешагнуть через него, но так, чтобы коснулся лапой спины человека, а тому следовало приговаривать:

  "Батюшка, брат мой старшой! Выгони проклятую из головы, из ног, из рук, из могучей груди, из добра живота, из спины и рёбер и из чёрной печени".

  Даже беременные женщины могли угадать пол будущего ребёнка по поведению ручного медведя.

  Если будущая мать даст зверю хлеба и он рыкнет, родится девочка, промолчит — мальчик.

  Если медведь привидится во сне — это к богатству, перебежит зверь дорогу в лесу — к охотничьей удаче.

  Многие моменты народного календаря связаны с поведением этого зверя.

  На Спиридона-солноворота (12/25 декабря) медведь в берлоге на другой бок поворачивается, зима — на мороз, а солнышко — на лето: "По медвежьему хотению и зима студёная длится: как повернётся он в своей берлоге на другой бок, так и зиме ровно половина пути до весны осталась".

  На Благовещенье (25 марта/7 апреля) он встаёт из берлоги.

  Луну охотники называют медвежьим солнышком.

  Медведь запечатлелся своим неуклюжим обликом во многом множестве пословиц, поговорок, прибауток и загадок. Окрестил русский народ медведя Мишкой, Михайлой Иванычем, Топтыгиным.

  Он незлобив и даже добр по-своему — по-медвежьему, — если его не трогать; но охотникам-медвежатникам не следует полагаться на его доброту.

  Умеет он быть грознее грозного воеводы — того и гляди из "косолапого мишки" превратится в свирепое лесное чудовище.

  "Отпетыми" зовут завзятых медвежатников, при каждом выходе на охоту провожая их — как на смерть.

"ЦАРЬ-ОГОНЬ"

Древнее почитание огня, основанное на величайших услугах, оказанных им человечеству, и в настоящее время не совсем изгладилось из народной памяти. Не зря называют его Царь-огонь! Стихия, дающая тепло и свет, снизошла с неба, чтобы разделить свою власть над человеческим родом лишь с другой, столь же могучей стихией — водою.

  Но, составляя основу человеческой культуры на земле, огонь, вместе с тем, является и истребителем её: при неудачном и несчастливом применении он временами проявляет могучую и страшную силу, которая сметает с лица земли всё, что попадается ей на пути, и которая заставляла первобытных людей, в благоговейном трепете, поклоняться огню и умилостивлять его молитвами и жертвами. Этот культ выразился у славян в поклонении Перуну. Мгновенное освещение тучи и неба огненною струёю повсюду среди славянских племён признается небесным огнём и издревле называется священным, причём если гром ударит в человека или в строение, то никто не станет их спасать, считая это сопротивлением воле божией.

  Кое-где на Руси во время первой грозы разводят в печи огонь, как бы призывая этим покровителя земного пламени на помощь против пламени небесного.

  В стародавние годы было в обычае поддерживать в домашнем очаге неугасимое пламя, возжённое от огня, добытого из сухой сердцевины дерева: живого огня. Живой огонь был в большом употреблении, как мера борьбы с болезнями. Через него переносили хворых, перегоняли стада. А чтобы вера в очистительную силу этого огня стояла в деревне крепче, по обеим сторонам костра выкапывали две ямы: в одну зарывали живую кошку, в другую — собаку: этим отнимали у чумных оборотней силу бегать по дворам кошками и собаками и душить скотину. Живым огнём возжигаются купальские костры, через которые прыгала молодежь, дабы быть наделённой здоровьем.

  Домашний очаг считался в старину священным. В его огне видели силу, не только дававшую человеку тепло и пищу, но и отгонявшую от жилища всю нечисть, всякую болесть лютую. Очаг был первым жертвенником славянина-язычника; пылающее на нём дерево — первой жертвою повелителю огней небесных, Перуну-громовнику. Вокруг очага собирались в былую пору совещания родичей. Выселяясь из дедовского гнезда, молодые непременно брали с собою к своему новому очагу горящие уголья со старого. Только это, по верованиям древних предков наших, и могло сохранить родственные связи. Если огонь в чьём-нибудь очаге погасал, это сулило суеверному воображению всякие беды и слыло предвестником умирания-угасания семьи. Даже рассыпавшиеся с очага дрова не обещали ничего доброго для хозяев. Плюнуть на очаг почиталось за великий грех. Если кто-нибудь заливал водою чужой очаг, это было выражением непримиримой вражды — на жизнь и смерть. Зола, взятая с домашнего очага в праздничные дни, служила целебным средством: ею пользовали от самых разнородных болезней. Отправляясь в далёкий путь, древний славянин брал с собою не только горсть родной земли, но и щепоть золы с домашнего очага. Перед пылающим очагом произносились заговоры. По колебанию его пламени предсказывалась судьба и угадывался будущий урожай. Браниться при разведении огня считалось грехом.

  В стародавние года ни одна невеста не уходила перед венчанием из родительского дома, не простившись с его огнём. Прощание сопровождалось особыми обрядами и песнями-огнянками. Перед домом жениха невесту также встречал огонь: выбегал навстречу дружка с горящей головнёю из женихова очага в руках. "Как ты берегла огонь у отца-матери, так береги и в мужнином доме!" — приветствовал он молодую, троекратно обегая вокруг неё. Только успевала она вступить в дом, как её вели к пылающему очагу и здесь осыпали тремя пригоршнями зерна: в знак того, что она присоединялась к семье, и в пожелание плодородия в супружеской жизни. С этой минуты молодая вступала под покровительство светлого духа.

  Русские люди придают большое значение так называемому освящённому огню. Это огонь, вынесенный из церкви после великих священнодействий и в то же время как бы получивший особенную силу и исключительную благодать. В великий четверг, после чтения Страстей, благочестивые люди несут из церкви зажжённые свечи, с которыми стояли в торжественные моменты важнейших богослужений. Причём важное значение придаётся не только огню, но даже свечам. Так, "венчальная свеча" зажигается при трудных родах и иногда ставится в изголовье умирающих в расчёте на то, чтобы скорее кончились страдания. "Пасхальная свеча", по влиянию и благодати равносильная с прочими, имеет громадное значение для пастухов, у которых будет сохранено стадо, если в рожок закатан будет воск от этой свечи. "Богоявленская" и "четверговая" свечи, кроме защиты во время грозы, имеют ещё особые свойства: первая, как и "венчальная свеча", помогает в родах и при смерти, вторая владеет могучею силою уничтожать чары колдунов и лечит лихорадки; ею выжигают на косяках дверей и окон кресты, чтобы злые духи не посещали жилище. Да и всякая свеча, побывавшая в храме и там купленная, обладает магическою силою.

  Признавая за огнём целебную и предохранительную силу, наш народ в то же время сохранил уверенность, что священный огонь имеет и множество других полезных для человека свойств: чем, например, наказать не пойманного вора, ловко ускользнувшего и схоронившего концы? Для этого надо взять восковую церковную свечу, известную всюду под именем "обидящей" ("за обидящего"), и прилепить перед образом нижним концом вверх, чтобы Господь таким образом поворотил душу врага, навёл и возвратил украденное. Ещё дальше пошли те суеверные фанатики, которые приготовляют свечи из человеческого жира в расчёте, что такая свеча делает обладателя её невидимым. Вера в эту свечу-невидимку так велика, что люди добровольно обрекали себя на законную кару за разрытие могилы. А ведь огонь дан людям самим богом, который ниспослал его с небес на помощь первому человеку по изгнании его из рая, когда человек очутился в безвыходном положении и не знал, как готовить себе пищу. Бог послал молнию, которая расколола и зажгла дерево, и тем показал способ добывания столь чтимого и признаваемого святым живого огня. Другие легенды признавали два огня: адский и небесный, а одна из легенд говорит, что до первого греха первых людей огня на земле не было. После же грехопадения отворились адские врата, и пламя вырвалось оттуда и появилось на земле, чтобы причинять людям вред пожарами, обманывать вспышками на местах кладов, смущать огневидным появлением на воздухе самих бесов в виде крылатых змеев и т.д. Кроме адского огня был послан с неба и тот огонь, которым зажигались жертвы, приносимые богу, и устранялись многочисленные бедствия, посещавшие людей и домашних животных в виде различных болезней. Несомненным считается лишь то, что на болотах огни зажигают водяные, чтобы заманивать и топить неосторожных путников; на кладбищах огонь горит над могилами праведных людей; на местах кладов зажигают огонь для обмана легковерных охранители зарытых сокровищ — духи-кладовики.

  Умирающему давали в руки свечу, чтобы он с этим огнем шёл на тот свет. С огнём он и отходил. А когда прекращалось дыхание, свечу задували, приговаривая: "Душа ушла" или "Душа отошла".

  В старину при рождении ребёнка зажигали огонёк и держали его до тех пор, пока спелёнутое дитя не было уложено в колыбель. По горящей свече угадывали будущую жизнь ребёнка. Если было много восковых "слёз", жизнь будет наверняка трудной, если свеча горела ровно и гладко, значит, жизнь будет счастливой.

  Если человек клялся огнём и не обжигал руки, прикасаясь к нему, это означало истинность его слова. Огонь имел божественное значение: в очаг, как и в воду, нельзя плевать, не беря при этом греха на душу.

(По С. Максимову)