Это цитата сообщения Людмила_48 Оригинальное сообщение
Цитата сообщения TimOlua
Александра Николаевна Романова (1825-1844).
"Соловей гатчинских рощ"
(Очерк из цикла "Царский альбом") Часть 1.
Портрет Великой княжны Александры Николаевны. В. Гау, ок. 1840 г.
ОТ АВТОРА:
Я впервые пишу такую историю знатной артистки. Артистки уникальной до гениальности. Но не принадлежащей к этому " сословию" по праву рождения. Артистки из царствующего дома Романовых. Музыкальное её дарование было столь велико, что повергало в изумление опытных и профессиональных певцов италийской школы и музыкантов венских. Но она пела лишь в камерных гостиных Эрмитажа, на изысканно-маленькой сцене придворного театра, в будуарах и залах Зимнего и Александрии*
Те же, кто слышал в её исполнении арии из опер Моцарта и Доницетти, хоралы Дмитрия Бортнянского и Перголези, с трепетом сердечным думали о том, что так, вероятно, поют в горней выси ангелы Господни: чистота и высота звуков, исторгаемых нежным, поистине "золотым", горлом великой княжны Александры Николаевны была просто непередаваема. Она то переходила в волнующий бархат самых низких нот, ласкающий до дрожи, то вновь взмывала вверх невинною трелью жаворонка или переливчатым звоном струй высокогорного ручья... Казалось, что сам солнечный луч замирал в своём вечном танце услышав сие волшебство.
В Даре голоса её было нечто, трепетное, тёплое, ошеломляющее, волнующее, то самое, что заставляло седовласых профессоров вокала из Рима и Берлина, качать головами и утирать повлажневшие глаза: " Это невероятно! В горле у маленькой русской принцессы живёт соловей из эдемского сада, а из рук её музыка течёт, словно струи родника". Кстати, на всех портретах Александры Николаевны обращает на себя внимание именно эта необыкновенная "музыкальная посадка", "постановка" её рук, скрытая певучесть жеста и невинная, девическая гармоничность души, которую изысканные придворные портретисты (Кристина Робертсон, Дж. Доу) пытались выразить присутствием в картинах и портретах светло-голубого или золотистого колорита, обязательно осеняя тонкие пальцы царственной певицы цветком или бутоном розы. Розы всегда были её маленькой слабостью.
Великая княжна Александра Николаевна (1825-1844)
Да, щедрые Небеса даровали ей многое из того, чего жаждет при рождении любая душа человеческая: необыкновенность внешности, которую многие сравнивали с ангельскою, мягкость характера, чистоту помыслов, широкую художественную одарённость натуры, громадный талант, повергающий окружающих в восторг. Если же к этому ещё прибавить желанность существования её в лоне семьи, желанность, которую она каждодневно ощущала от родителей, сестёр и братьев, то... Чего бы ей можно было хотеть ещё? Разве что лишь долгой жизни рядом с любимым человеком, в окружении любящих детей, внуков, правнуков. Но спокойствия своего заката она не изведала. Небеса, даруя ей всё, что перечислено выше, взамен попросили слишком многое: Длительность Жизни. Царственной служительнице Муз было суждено встретить радостною улыбкой только лишь зарю своего бытия.
[800x]
Портрет Великой княжны Александры Николаевны. И.Виндрерг
Покидая этот мир светлым, солнечным утром, она страдала невыразимо, но голос её, полный смертной муки, ещё пытался произнести слова утешения для близких, толпящихся растерянно у её смятой горячкою постели: братьев, отца, юноши-мужа, сестёр и матери.
Голос, глубина и ширь которого прежде могла достигнуть трёх полных октав, звучал теперь до неузнаваемости тихо и часто прерывался горловым, надсадным кашлем, окрашивающим тонкий батист и шёлк платков алыми или тёмно-багровыми пятнами крови. Но она всё ещё силилась проникнуть в прозрачность верхних нот Моцартовского "Дон Джованни" - хотя бы: в первые три - четыре..... Сквозь поток слёз, застрявших в горле горьким комом, ей пыталась подпеть Marie, а вместе с нею - Олли, любимая сдержанная, чуть холодноватая Олли, подарившая ей не только скрытую нежность сестринского сердца, но и часть своей собственной судьбы.....
[800x]
Портрет Великих княжён Ольги Николаевны и Александры Николаевны у клавесина. К.Робертсон, 1840 г
Ландграф Карл-Фридрих Кассельский, приехавший свататься к ней, Олли, и, увидевший в прохладных галереях Арсенала Гатчинского дворца, рядом с нею, черноволосую, синеглазую, подвижную, как солнечный луч Адини - любимицу семьи и грозного исполина-отца: русского Государя Николая Первого Павловича - влюбился в последнюю мгновенно. Окончательно, ошеломляюще, бесповоротно, словно в голову ему ударило старое "шаторе", подаваемое изредка к обеду царственной семье и гостям за длинным дубовым столом Арсенального зала.
Отпрыск старого ландграфа Вильгельма Гессен - Кассельского влюбился безнадежно, ибо думал сперва, что родители Княжны Александры, настроенные на замужество старшей дочери, найдут его неожиданному желанию ряд возражений.
Портрет ландграфа Фридриха-Вильгельма Гессен-Кассельского (1820-1884), 1843 г.
А они лишь растерялись. Княжна же Ольга Николаевна, видя нешуточность пыла чувств немецкого владетельного наследника и ответную приязнь сестры; любуясь на её румяные щеки, бархатистую тень ресниц то и дело опускающуюся на глаза; слыша, как серебряным колокольчиком взмывает вверх её смех, эхом отдаваясь в гулком полумраке галерей, отступила в сторону..... Тихо, мудро, тактично. Она сопровождала влюблённых на прогулках и катаниях на лодках по прудам Гатчины, которых там было великое множество. Пруды скрывались в густой листве и, когда неожиданно открывалась взорам зеркальная ширь и гладь воды, то - дух захватывало....
Адини обрывала свой обычный весёлый щебет, и сердца сопровождавших её замирали уже от каватины из Доницеттиевской "Лючии де Ламермур"...
Нежные трели голоса девушки, словно скользили по воде, тонули в ней, ласкали её. Это лишь героиня оперы грустила у озера, поверяя ему свою печаль и мечты, а Фридриху всё казалось, что Адини, чудная Александра, поёт о себе...
Щедрин Семён Федорович. Вид Гатчинского дворца с Лонг-Айленда
Он обращался с трепетным, немым вопросом к Олли, несостоявшейся невесте. И та, как верная наперсница, смеясь, уверяла встревоженного будущего зятя, что никаких горестей сердце Адини, пока не знает, оно чисто и свежо, единственное, пожалуй, чего она боится в жизни, так это чем-нибудь ненароком обидеть Отца или огорчить МамА. Ну, да, ещё - грозы! Но от неё они удачно прячутся в своём домике для кукол, построенном по специальному заказу Папа в Париже. Правда, они уже выросли, и очень боятся переломать в кукольной гостиной изящную мебель и посуду каким-нибудь неосторожным движением. Жених удивлённо непонимающе поднимал брови кверху, и хохочущие сёстры под руки вели его на галерею Арсенала, где в одном из укромных уголков стояло изящное сооружение...
Арсенальная галерея, Гау
Любоваться там было на что: крохотные креслица и столики, посверкивали в свете тонких, кованных из серебра шандалов и канделябров позолотою, а те в ответ - отливали матовым блеском на глянцевых боках севрских кофейных чашечек с "романовским" вензелем по краю. Вильгельм полюбопытствовал было, почему крыша в домике снята, но сёстры объяснили, что так ведь удобнее светильники гасить, не будут же они гореть, когда фарфоровые обитательницы дворца - куклы - уступают место шелкам и туфелькам взрослых озорниц. Не ровен час, юбкою заденешь, пожар случится, а ПапА после огненной гибели Зимнего Дворца 17 декабря 1837 года, о чём Адини и Олли только по рассказам нянюшек помнят, ужас, как строг стал насчёт свечей и, вообще, огня ночного!
Ведь пожар, уничтоживший Зимний до самого основания, случился оттого, что в Аптеке Дворцовой кто-то из зябнувшей прислуги додумался, ненароком, заткнуть отверстие рядом с дымовою трубою куском рогожи. От попавшей на неё искры из печи, рогожа начала тлеть, потом загорелась. Огонь пробрался в не заделанную отдушину Фельдмаршальского зала, отделённую от капитальной стены деревянною перегородкой. Дерево тотчас занялось, а когда солдаты караула заметили огонь, было уже слишком поздно!
Василий Андреевич Жуковский, их общий с Цесаревичем-братом наставник, позднее рассказывал Адини, что "злой дух огня" уничтожил буквально все сокровища покоев Императрицы, не удалось сохранить ни одной безделушки, даже и той семейной реликвии, которой особо дорожил Император: статуи Государыни, отлитой из мрамора немецким художником Г. Раухом"... Но зато, как все гордились тем, что удалось спасти из знаменитой Военной галереи Карла Росси и Джорджа Доу все триста тридцать два портрета генералов, участников битв с Буонопарте, и все полковые и гвардейские знамена!
"Зал военных картин". Военная Галерея 1812 года, Э.Гау
И как же все в столице радовались, что уцелели полотна в знаменитом Эрмитаже: отважные солдаты и пожарные с Божией помощью разобрали галерею, соединяющую Зимний с Музеем, выложив на пути бушующего пламени глухую кирпичную стену...
Малый Фельдмаршальский зал, Э.П.Гау
И блистательная Концертная Зала, увы, тоже сгорела дотла, но уже через полтора года юная Адини дала первый концерт в Новой, восстановленной с прежней роскошью. Она рассказывала Карлу-Фридриху, что тогда голос её неумолимо дрожал от слёз восторга и восхищения восстановленною красотою, но почти никто не заметил этого, ибо верхнее её "до" взлетало к тонким хрустальным подвескам люстр и те звенели в такт, переливаясь тысячью маленьких, слепящих радуг...
МамА говорила Адини после, что более всех юной певице рукоплескали три человека: ПапА, и приглашённые им в концерт архитекторы: Владимир Стасов и Александр Брюллов, брат знаменитого "гения кисти" - Карла Павловича. Именно эти два Творца сумели до мельчайших деталей прочувствовать почерк гениального Бартоломео Расстрелли... И воссоздать его вновь
Александр Брюллов (1798-1877)
Карл-Фридрих, разумеется, жаждал послушать голос Любимой в возрождённой зале, но...
В Гатчине они чувствовали себя защищёнными от нескромных взглядов праздной толпы, от её пересудов и излишних восторгов. Молодые влюблённые не спешили в столицу, в прохладную парадность Зимнего. Им было спокойнее в тишине укромных уголков гатчинских парков и аллей. Адини, сбегая по парадной лестнице парка, пересчитывая ножками в замшевых туфельках ступени, слегка запыхавшись, доверчиво шептала Фридриху о своих детских играх, что так часто выдумывала для неё Олли, и о пристрастиях, о книгах, что читала, таясь от строгой гувернантки по ночам....
Гатчинский дворец, роспись по фарфору
Книг любимых у Адини было великое множество! К примеру, все баллады Жуковского, но особо нравился ей роман Жоржа Санда об актрисе и певице Консуэло, ученице знаменитого Никола Парпорра, чьи кантаты и упражнения для бельканто она и сама с восторгом часто и упорно разучивала.
Всё, всё в романе казалось ей пылкою, невыдуманною правдой; и она горячо отстаивала в глазах слегка насмешливого, но, впрочем, неизменно корректного, жениха высокую преданность Консуэло своему искусству, ибо и сама ощущала в полной мере всё то, о чём писал в очаровательно свободной, искусно небрежной, энергической манере господин Санд о волшебной власти музыки! Ни МамА, ни кто либо из домашних не разделял пристрастия Адини к роману о певице - босоножке. ПапА же и вовсе не терпел в своём присутствии разговорах о вольностях дерзких французов!
С нетерпением ожидая каждый номер "Ревю Эндепендант"* (*Именно там печатались с февраля 1842 года главы романа "Консуэло" - Р.) Адини каждый раз буквально выхватывала газету из рук придворного библиотекаря, и удивительно, как не сминали комом её тонкие, порывистые пальцы чуть желтоватую бумагу, загадочно пахнущую карамелью, рисовою пудрой и чем то ещё, далеким, парижским... Ветром с Сены?
Адини, с детскою почти восторженностью, расспрашивала Фридриха о его пребывании в Париже, о том, видел ли он сам легендарного господина Санда? Но жених в ответ лишь растерянно разводил руками, в Париже то он бывал, но вот писателя, писательницу то есть, увидеть на этот раз ему не довелось, ибо тот, то есть та.. - на этом месте милый её Фридрих слегка краснел и заикался от конфузливой путаницы, - после путешествия с господином Мюссе по Венеции, заперлась почти безвыездно в Ноане, родовой усадьбе, и, по слухам, пишет новый роман о любви.
Красив ли господин... госпожа Санд? О, несомненно, но её смугловатые, немного резкие черты лица не несут в себе той пленительной нежности, что он видит в лице милой Адини, хотя они чем то похожи. Живостью взора, быть может? Но у знаменитой романистки глаза карие, почти чёрные, и такие же блестящие, как смоль, кудри до плеч. Она прячет их под шляпою, остричь не осмелилась, благодарение Богу! Говорят, великолепно сидит в седле и часто шокирует светское общество своим появлением в мужеском костюме: редингот, сюртук, панталоны, блуза, галстух. Правда, она повязывает его с небрежностью банта, и опытный глаз сразу отличает изысканность её истинно женских манер и за этой маскаредной странностью, но всё же!
Портрет Жорж Санд, Огюст Шарпантье
Вильгельм разводил руками и сокрушенно качал головою: милая его невеста вправе иметь своё мнение, особое от его, но шелест шёлка и газовый шарф, пропитанный ароматом гардении, более привычен, приятен его глазам и обонянию, всем его шести чувствам...
И он жадно приникал губами к маленькой руке невесты, краем глаза замечая, как идёт ей румянец. Ежели бы в нём, румянце не было ещё этого странного огневого жара! Волнения противупоказаны ей!! - спешно вспоминал герцог Фридрих наставления придворных врачей, и старался изящно перевести разговор на другую тему, более спокойную: цветы, в изобилии полнившие оранжереи Гатчины, даже и в самое холодное время года.
Адини любит гардению? Нет? Жасмин? Но - почему? Слишком резок запах? Пожалуй, она опять права... Ей нравятся ландыши, камелия и сирень? Нежные цветы. Как она сама. Ландыши, сколько она слышала, любила и её легендарная "Анмама" - королева Луиза Прусская? Та, которая покорила и самого Буонопарте. Он даже объявил себя её Рыцарем, так гласит легенда прусской королевской семьи. Но какой странный рыцарь, однако! - сокрушённо качала головой девушка.
Вместе с её благословенным Дядюшкой, Императором Российским, Александром Первым, в честь которого она и получила своё имя, Буонапарте жарко клялся в присутствии прелестной Дамы - королевы Луизы на могиле её предка, Фридриха Великого, в верности идеалам мира и чести, а чем это все закончилось?! Походом в польские земли и пожаром Москвы, войною, принёсшей России много бед... МамА рассказывала им позднее, что покойная Государыня Елисавета Алексеевна, Августейшая её тетушка, заливалась слезами, получая письма Венценосца-супруга с театра военных действий. Тысячи убитых и раненых, разорённые деревни и усадьбы, униженные и ограбленные поселяне.
Сердце Государыни разрывалось от боли, когда она читала эти письма в семейном кругу: анмама Марии и "тётушке Мишель", Великой княгине Елене Павловне, - никак не могла мириться с тем, что всегда галантные и обходительные в её представлении французы, могли быть такими варварами!
Да-да, Адини знает, что Буонопарте, напротив, считал варварами россов, воевавших противу ружей и мортир с дубинами и рогатинами, и сжёгшими своеручно свою любимую, древнюю красу: Москву-матушку. Но...!
Пожар Москвы 1812, И.Айвазовский
В одном из черновых писем покойной Августейшей тётушки к матери своей - герцогине Баденской Амалии, (что Адини, играя, нашла как то в старинном бюро), были, к примеру, и строки о том, что после Смоленского сражения, разбитые на голову солдаты полубезумного "корсиканского капрала" дошли до дела и вовсе богопротивного: ели не только мясо падали лесной, но и трупы своих сотоварищей! Это ли не безумное варварство?!!
От волнения Адини глухо, напряженно закашляла, резко прижала платок к устам. И тут Карл-Фридрих впервые увидел, как белый комочек с монограммою "А.Р." в углу, в мгновенье ока стал алым...
Что напугало его более всего: ужасы её рассказа или залитый кровью, обшитый тонким кружевом платок, она так и не поняла. Всё вместе, пожалуй! Он взял у неё из рук изящный кусочек батиста, и хотел было положить его в карман жилета, а взамен дать ей свой, но Адини испуганно прошептала, что подмену легко может заметить чуть отставшая от них в прогулке Олли, сказать ПапА и МамА, напугать всех родных, а, должно быть, ничего страшного и не произошло вовсе, просто она в волнении перенапрягла горло, которое ей надо беречь особо. Лучше уж испачканный платок кинуть в пруд, обвязав им гальку на Карповом пруду, - тут Адини слабо улыбнулась, на бледном лице засияли тёмно-синие провалы её глаз, и растерянный Фридрих никак не смог отказать своей милой наречённой в этой, немного странной, трагической шалости.
Взявшись за руки, как беспечные дети, они почти бегом, вернулись к изящному своду Карпова моста, и едва маленький комок из рук жениха легко переместился в воду, вызвав тихий всплеск и распугав стрекоз, замерших над полуденною гладью в чутком полусне; как к ним подошла Олли и, напустив на себя важный и строгий вид гувернантки, принялась отчитывать Адини: можно ли так бегать Цесаревне русской и будущей Ландграфине?! Она за ними едва поспевала, и потеряла в аллеях. И потом, сестра напрочь нарушила все запреты докторов - столько быть на прогулке, стоять на сыром мосту! Куда же смотрит Карл-Фридрих?! Нет, нет им обоим уже давно пора обрести сериозность, иначе, и милая Адини, и он, будущий герцог Гессен-Кассельский, станут похожи вон на тех стрекоз, что и в сонный полдень покоя не ведают, всё танцуют!
Обратно в густые, прохладные аллеи близ дворца Адини возвращалась на руках будущего супруга: идти по бессчётным парковым лестницам от внезапной усталости она почти не могла.
Но вечером уже снова пела и играла Бетховена и Листа, не внимая тихим мольбам жениха хоть немного поберечь горло, силы! В полную силу звучало её серебристое сопрано, её "до" в романсах Дюрона, а потом, когда к ней присоединилась любимая фрейлина МамА, Ольга Барятинская, стало, напротив, низким и бархатистым: они с Ольгою тихо исполняли маленькую вечернюю литургию и теперь Адини невольно подражала голосу духовника, протопресвитера, отца Василия Бажанова, что так чудно и раскатисто пел в расписном зале Гатчинской церкви с её лазурным куполом и потолками..
Церковь в Гатчинском дворце , Э.П.Гау
Вот и слёзы блеснули на глазах строгого и сдержанного Папа, он, противу обыкновения, расстегнул шитый золотом мундир и, сидя чуть поодаль ото всех, в глубине сводчатого зала, у окна, убранного роскошною алою драпировкою, вполголоса подпевал маленькому дуэту. Хрупкий силуэт МамА, напротив, почти тонул в тёплом кремовом шелку мягкого кресла с высокою спинкою, но и оттуда Адини чувствовала шедшее незримо ласковое тепло: вмешиваться же в нежную гармонию девичьих голосов тёплое контральто МамА никак не решалось: силы бы явно не достало!
Императрица Александра Фёдоровна, К.Брюллов
Адини заметила по птичьи быстрый, встревоженный взгляд матери в сторону придворного врача, мирно дремавшего на мягкой банкетке в самой середине залы, и поняла, что тревога сия вызвана только ею, ибо сердце чуткое обмануть нельзя: МамА что-то почувствовала ещё с того самого момента, как они с Фридрихом возвратились с прогулки, и настояла на послеобеденном отдыхе для всех, сославшись на крайнюю утомительность летнего солнца. В Коттедж, в Александрию, к Маркизовой луже,* (*Так в девятнадцатое столетие называли Финский залив. - Р.) как ожидалось, не поехали вовсе, только Папа отправился в город, в Зимний дворец, на встречу с сановниками, но к вечеру уже воротился...
Впрочем, Адини и не заметила, как наступил вечер, ибо прервала свой короткий отдых живою мыслью о том, что многое ещё не рассказала и не показала Фридриху: ни своей любимой беседки, ни розового газона, что так любовно оберегала и холила её покойная бабушка - императрица Мария Феодоровна. Он виден как раз из окна столовой. Фридрих и в Зимнем дворце многого ещё толком не знал. По возвращении в город ему непременно надо показать красный кабинет МамА, подобие домашнего алтаря, где стоял мраморный бюст бабушки, королевы Луизы, увитый венками роз.
Кабинет императрицы Александры Фёдоровны. Э.П.Гау
Эта комната напоминала Мама о юности и полна была удивительных вещей: картин, статуэток, портретов предков резных шкатулок и безделушек, бутоньерок и вазонов с цветами; альбомов с чудесными литографиями, книг, написанных старинным готическим шрифтом, в том числе её любимую "Анну Росс" - рассказ о верующей маленькой девочке умершей от болезни, как раз в самое Рождество! Сколько слёз она пролила над этою книгою вместе с Олли и Мэри! Там же, в этой комнате, Адини часто молилась об исполнении своих заветных детских желаний, со всем пылом юной души, принимающей волшебство старинных слов старославянской молитвы за непреложность истинной яви.
В раннем детстве страницы любимых книг казались Адини изрисованными тонким, замысловатым узором. Она всё пыталась отыскать то крыло птицы, то облако, то лепесток цветка в этих буквах... Став старше, нашла в них уже другое очарование - аромат старинных, "отменно - длинных" легенд об ундинах и рыцарях. Мэри и Олли немного посмеивались над нею, считая сестру маленькою чудачкой, а она в ответ лишь светло улыбалась им... И словно проскальзывал в сводчатые комнаты с высокими потолками нежный солнечный луч.
Малиновая гостиная императрицы Марии Фёдоровны в Гатчинском дворце. 1872. Э.П.Гау
"Солнечным лучом" Адини называли все, даже её неугомонный брат, озорник и шалун Константин, до безумия обожавший три вещи на свете: корабли, море и музыку. Когда Адини играла на фортепиано, он сидел, сжавшись комочком на софе, и, полузакрыв от удовольствия глаза, словно впитывая в себя нежно или страстно волнующе звучащие ноты. Он иногда признавался Адини, что они похожи на его любимое море, волны музыки - столь же глубока и неизведанна их власть над его умом. Слушая пение сестрицы он уносился душою куда-то в неведомые дали, где жили розовые птицы, пушистые облака, диковинные цветы. Он пытался рассказать о том и МамА. Она лукаво посмеивалась, называла Кост`и (*Домашнее имя Великого князя К. Н. Романова, знаменитого поэта " К. Р.") мечтателем - фантазёром и советовала рассказать о грёзах Олли: вдруг у той получиться нарисовать картину о дальних путешествиях будущего моряка? Но Олли всё больше марала кистью по бумаге и холсту, изображая гатчинские аллеи и пруды, петергофские фонтаны, комнаты коттеджа в Александрии, увитые плющом, и качели в саду. Райские птицы из мечтаний Кост`и как-то не удавались ей. Вернее, они более всего были похожи на соловьёв из пышных гатчинских рощ и аллей, этих маленьких хрупких птах, почти неприметных в густоте зелени. Адини чем-то напоминала брату соловушек, особенно когда очаровывала гатчинские вечера пением.
Великий князь Константин Николаевич (1827-1892), неизвестен
Но дивное густо переливчатое, словно огранённое хрусталем, сопрано звучало всё реже и реже. А доктора всё суровее качали головами, слыша хрипловатое покашливание девушки прохладными вечерами. Пугливые врачеватели всё порывались запретить ей петь и хором отсылали изгонять коварную слабость и хворь к тёплым баденским и италийским водам, в далекий Неаполь, солнечную Ниццу...
Но мечтам о полном выздоровлении мешал строгий дворцовый протокол. Близился день бракосочетания русской Великой княжны - Цесаревны Александры Николаевны с герцогом Карлом-Фридрихом Кассельским и пускаться в путешествия никак нельзя было. Нельзя было ей и уехать на новую родину. Дождливый климат земли Гессен-Кассельской пугал щепетильных докторов гораздо более, чем длинные петербургские зимы. И тогда на строгом семейном совете во главе с ПапА решено было, что Адини и Карл-Фридрих сколь возможно долее останутся в Петербурге после церемониала венчания, а ближе к весне непременно постараются выехать в Италию или к целебным ключам Бадена.
Источник:
http://s-makarenko.narod.ru/articles8.html