Ростислав Ищенко

В любой стране система власти состоит из одних и тех же составляющих: бюрократической вертикали и общественных институтов, но в каждой стране власть организована по-разному.

Разница зависит от пропорции вертикали и институтов во власти и механизма их взаимодействия. Например, в Европе общественные институты гипертрофировано представлены во власти, и бюрократическая вертикаль без их одобрения и постоянной поддержки в принципе не в состоянии осуществлять свои полномочия не только в традиционно базирующейся на институциональные взаимоотношения Великобритании, но и в образцово бюрократической Франции, и в дисциплинированной Германии.



Европейская система власти сложилась таким образом только к концу ХХ века, до этого она была более сбалансированной, но роль институтов (например, в виде церкви, активно вмешивавшейся в дела средневековых монархий или цехов, конкурировавших за влияние с феодалами задолго до начала буржуазной трансформации) всегда была велика. Сами институты могли возникать, расцветать и исчезать, им на смену приходили другие, но роль их в организации публичной власти всегда была высокой.

На Востоке (Япония, Китай, Корея, Индия, государства Индокитая) важность институтов никогда не оспаривалась. Наоборот, там всегда подчёркивалось определяющее значение общественного мнения, в виде теории и практики "потери лица" чиновником или "отзыва небесного мандата" у правителя.

Тем не менее, сами общественные институты (научные школы, общественные объединения, в том числе по идейному принципу) являлись лишь совещательными структурами и только в том случае, если власть к ним обращалась за советом. Самостоятельное высказывание альтернативой властной точке зрения приравнивалось к мятежу, а тому, кто рискнул на такой поступок, сообщалось, что он "потерял лицо", после чего ему не оставалось выбора, кроме самоубийства.

Впрочем, если вдруг оказывалось, что мятежники пользуются достаточной поддержкой, чтобы победить императора, ситуация разворачивалась на 180 градусов, выяснялось, что это император "потерял лицо", "небесный мандат" у него отозван и, если он не самоyбился, то его необходимо yбить, чтобы прекратить мучения его и страны (из гуманных соображений).

Россия и США похожи тем, что у них вертикаль и институты всегда пребывали в хрупком балансе. Даже самодержавие в России не могло функционировать, не опираясь на общественные институты (Боярская дума и Земский собор, опричнина, Двор Великого Государя, Церковь). Пётр реорганизовал эти институты, но и он и его преемники опирались на гвардию (которая могла и поменять императора), на сенат (у которого то отбирали, то возвращали ему звание правительствующего, но который всегда обладал независимыми судебными и административными полномочиями, о роли сената свидетельствует и попытка декабристов свергнуть монархию, сорвав присягу сената, каковая давала старт присяге всей страны).

Помимо сената, в разные эпохи действовали: Верховный тайный совет, Негласный комитет, дворянские собрания, а с конца ХIX века земства. Всем этим структурам самодержавие делегировало административные (в широком плане, включая хозяйственные, коммунальные, культурные, образовательные), а также судебные и полицейские функции на местах. При этом российская императорская власть оставалась, с токи зрения официальных имперских юристов, самодержавной даже после появления законодательного органа в виде Думы и реформированного Госсовета. Официальная позиция заключалась в том, что вся власть в неделимой цельности как принадлежала, так и принадлежит императору, который лишь делегирует часть своих функций и полномочий определённым общественным структурам, не теряя при этом ни капли своей самодержавной власти.

Похожим образом организована система власти в США, где президент обладает примерно такой же властью, как конгресс, верховный суд и штаты, вместе взятые. Только совместными усилиями американские политические структуры могут эффективно заблокировать деятельность президента. Но при этом, в отличие от России, все формы власти в США, включая президента, жизненно зависят от доверия и поддержки неформальных общественных институтов. На систему этих институтов (от собраний домохозяек, до университетских советов) опирается американская партийная система. Школьные советы, футбольные и бейсбольные клубы, организаторы чемпионатов по поеданию бургеров, актёрские гильдии и т.д. – все традиционно поддерживают одну из главных партий США. Если предпочтения какого-то из подобных институтов меняются – это становится событием национального значения, так как знаменует серьёзное изменение в соотношении политических сил, как минимум, на уровне одного из штатов, а скорее всего и на национальном уровне.

И российская, и американская система власти внешне ближе друг к другу, чем к современной европейской или восточной. Если в актуальных европейской и восточной системах, баланс власти разрушен в пользу общественных институтов и государственной бюрократии соответственно, то российская и американская системы сохранили баланс между властью общественных институтов и государственной бюрократии. Тем не менее, как в классической философии важен вопрос "что первично?" Классические европейская и восточная формы, в которых власть существовала до конца XVIII– начала XIX века, также предполагали сохранение баланса. Но в Европе институты в целом были первичны и легко победили в ходе буржуазных революций государственную бюрократию, временно укрепившуюся в эпоху абсолютизма, на Востоке же была первична государственная бюрократия. Несмотря на постоянную поддержку общественных институтов со стороны высшей власти, бюрократия их всегда побеждала, зачастую просто бюрократизировала их, включая в число государственных органов и выхолащивая их общественный характер (как например, это произошло в СССР с ДОСААФ, ВЦСПС, ВЛКСМ и даже с КПСС, с ней в первую очередь).

В итоге, несмотря на внешнюю близость, внутренне американская и российская система подобны своим европейскому и восточному прототипам. Коренное отличие заключается в том, что в США бюрократия эффективна лишь до тех пор, пока поддерживается общественными институтами. При этом баланс соблюдается, так как с момента своего перехода на бюрократическую должность бывший общественный деятель получает возможность серьёзного влияния на общественные институты (прямое финансирование, гранты, иные формы государственной поддержки).

Общественная составляющая давно проиграла бы в США бюрократической, если бы не ограничение занятия бюрократических должностей одним-двумя четырёхлетиями. Формально ограничение в два четырёхлетних срока распространяется только на президента, губернаторов и ряд выборных должностей. Но поскольку именно эти выборные должности неограниченно формируют всю систему исполнительной, а частично и судебной власти, большинство ведущих чиновников приходят "в офис" на срок деятельности своего избранного патрона. Именно общественная деятельность придаёт стабильность их достижениям. Государственная должность – не более чем ступенька к должностям председателей различных общественных наблюдательных советов, а на высших ступенях бюрократической лестницы – к руководству различными политическими и аналитическими структурами, напрямую ответственными за разработку политических стратегий.

В России же на политику могут влиять лишь те общественные институты, полезность которых "сертифицирована" государственной бюрократией. При этом они могут оказать влияние, в том числе и негативное, на судьбы тех политиков, которые ввели эти институты в число "сертифицированных". То есть и здесь баланс соблюдается, но влияние политика определяется его актуальной должностью, а не пожизненным председательством в каком-нибудь институте своего имени.

При общем соблюдении давно разрушенного в Европе и на Востоке баланса, различие между системами России и США заключается в том, что в России первична роль государственной бюрократии, определяющей доступ общественных институтов к политике, а в США первична роль общественных институтов, не только обеспечивающих поддержку кандидату на бюрократический пост, но и гарантирующих ему материальную стабильность и политическое влияние после формального ухода с должности.

Эта вроде бы небольшая разница систем стала определяющей в кризисный момент. Путин и Трамп, с интервалом в 15 лет, оказались перед одной и той же проблемой – необходимостью вернуть своей державе её величие, опираясь на весьма ограниченную ресурсную базу. Величие оказалось под вопросом, так как наличных ресурсов не хватало на все потребности сверхдержавы (тем более гегемона). Простая логика подсказала – ресурс надo экономить, отказаться от того, что может подождать или без чего можно обойтись и сосредоточиться на том, что может принести максимальный эффект в минимальные сроки.

Путин о своей стратегии не объявлял, Трамп, избираясь на первый срок, на каждом шагу рассказывал о том, что необходимо резко сократить внешнеполитические амбиции, сосредоточиться на решении внутренних проблем и вернуться на мировую арену с агрессивной внешней политикой лишь тогда, когда удастся восстановить силы и создать необходимую и достаточную ресурсную базу. В принципе стратегии Путина в России нулевых и Трампа в США десятых-двадцатых годов имели много общего. Только стратегия Путина оказалась реализованной и вывела Россию на первой место среди сверхдержав, а стратегия Трампа провалилась. Важную роль в успехе и провале сыграли личные качества двух политиков, но не менее важную, пожалуй определяющую, сыграли различия двух систем организации власти.

В России Путин был зависим от общественных объединений, которые привели его к власти, но получив власть, стал для этих объединений непререкаемым арбитром. Олигархат согласился ради стабильности и защиты своих корпоративных интересов, сдать вначале Березовского с Гусинским, затем Ходорковского*, а затем капитулировал весь, согласившись отказаться от властных амбиций в обмен на гарантии неприкосновенности собственности. Причём гарантии отсутствия вопросов к методам работы были обращены только в прошлое, на будущее они не распространялись. Уже этот факт гарантировал ликвидацию олигархата, так как уцелеть в качестве крупного бизнесмена мог только тот, кто реально мог конкурировать на внутренней и внешней арене, без задействования против конкурентов рычагов власти.

Результат – деолигархизация страны и укрепление конкурентоспособности частного бизнеса в борьбе с иностранными конкурентами как на внутренней, так и на внешней арене, а также рост доверия народа к власти и максимальная социальная стабилизация системы. Всё это сделало Россию мало восприимчивой к внешнему давлению, а её экономику максимально устойчивой по отношению к любым потрясениям. Через пятнадцать лет после прихода Путина к власти, Россия с триумфом вернулась в круг сверхдержав, а Трамп как раз констатировал, что при продолжении политики Клинтонов-Обамы США рискуют уже в ближайшем будущем потерять статус сверхдержавы и глобального гегемона и выступил со своей программой реформ, в общих чертах поразительно напоминавшей то, о чём не говорил, но чего к тому времени (2015-16 годы) уже достиг Путин в России.

Во время первого срока Трампу мешали реализовать его реформы демократы. Во время второго срока формально не мешал никто. Американские политики достигли к тому времени временной консолидации, согласившись посмотреть, что получится у Трампа, так как у Байдена ничего не получилось. На первые два года, до промежуточных выборов в конгресс в ноябре текущего (2026) года, Трамп фактически получил карт-бланш.

Тем не менее, даже при таком блестящем стартовом положении, американская система остановила и нивелировала реформы Трампа. Произошло это не в результате организованного сопротивления неких глубоко замаскированных рептилоидов, а из-за того, что некоторые грамотные люди неосторожно назвали деятельностью "глубинного государства", а толпа восприняла как признание существования тайного мирового правительства.

Трамп столкнулся с интересами интегрированных во власть общественных институтов. Эти институты в большинстве своём не саботировали его политику, не выступали противниками реформ. Они лишь желали, чтобы на них, на каждом конкретно, эта политика не отразилась в виде уменьшения их политического влияния и/или финансовых возможностей. С реформами Трампа в США произошло то же, что происходит с войной против России в ЕС. В ЕС практически все (за редким исключением) хотят войны и победы, но никто не хочет воевать с Россией лично. В США все согласны, что ради того, чтобы Америка стала вновь великой и могла грабить всех в своё удовольствие, сегодня надо умерить аппетиты и сократить расходы, но никто не хочет, чтобы сокращали на нём. При этом у каждого общественного института есть свой коридор влияния – полуприватизированная им сфера общественной деятельности, которую он представляет на государственном уровне. Все чиновники из ведомств, связанных с этой сферой, после отставки кормятся в подразделениях данного общественного института.

Таким образом, свою будущую кормушку защищали сами государственные органы. В результате получилось, что все согласны с тем, что надо экономить, но ни одно политическое направление нельзя урезать. Наоборот, все требуют резкого увеличения бюджетов. Ибо кризис.

Вот так небольшие исторические различия в организации систем власти России и США привели к разным результатам при попытке выйти из кризиса за счёт примерно одинаковых действий: ограничения аппетитов внутренней олигархии и ограничения внешнеполитической активности парой-тройкой критических направлений. В России, где власти внимательно слушает общественность, но самостоятельно принимает решения в пределах своей компетенции, всё получилось. В США, где власть сильна и формально независима, но будущее конкретных чиновников вплотную привязано к конкретным общественным институтам, которые кормятся на определённом направлении политики, при всеобщем временном согласии с принципами несостоявшихся трамповских реформ, так и не удалось сформулировать их конкретную последовательность, и США продолжили политику попыток удержать всё, не отдать ничего, которая провалилась уже при Обаме.

Западные институты потому и оказались в конце концов ущербны, что примат общественности хорош, когда ресурса имеется больше, чем необходимо. Тогда нет проблемы экономии, можно удовлетворить базовые потребности всех, а дискуссия идёт лишь о том, кому перепадёт больше других. Эту проблему решала двухпартийная система: сегодня тебе "по труду", а мне "по потребностям", завтра власть переменилась, и мы поменялись местами, но я не разорился, не умер от голода, просто временно, до следующей перемены власти, сократилась моя норма прибыли. Как только ресурс исчерпывается, на всех начинает не хватать, и возникает необходимость жёсткой экономии, примат общественности приводит к моментальному согласию с тем, что экономить надо и последующей неспособности определить, кто именно попадёт под сокращение (как в фильме "Гараж").

Это и нам урок на будущее. Ведь и у нас есть общественность, желающая стать властью, но не переходить на госслужбу, с её ограничениями, а остаться при этом на вольных хлебах и ни за что не отвечать. Такая незаметная реорганизация власти в ущерб бюрократической вертикали, в пользу общественных институтов ведёт к деградации государства. В нормальной системе (которая пока функционирует в России), государство должно слышать общество, но решения должно принимать самостоятельно – в рамках бюрократической вертикали, исключая безответственное вмешательство "авторитетных" общественных институтов.

*Признан в РФ иноагентом

cont.ws/@ishchenko