КОШАЧЬЯ БАБКА.
Вот вы говорите - кошки, кошки. Что, де, своенравные они, к месту они привыкают - любви от них настоящей не дождешься. Что, де, толку от них никакого. Вот, дескать, собаки – это да.
А я вам вот что скажу – мало вы о кошачьей жизни знаете. Расскажу вам историю, которая не понаслышке мне известна, а вся на глазах прошла.
Про это можно как сказку начинать: "В некотором царстве…". Да только не в царстве, а в нашем Российском государстве, и не за тридевять земель, а самой нашей деревне, жила-была бабка, или, если хотите, женщина. Может это даже и правильнее – понятно, что она не сразу бабкой стала. Звали ее Федора Егоровна Просолова.
Всю свою жизнь Егоровна кошек привечала. Да не только что одну, а то и двух, и трех. Вы конечно скажете: "Эка диво! Сейчас есть, что и по два десятка держат". Верно, есть - только это сейчас. А былые времена голодные были. Да и не принято в деревне лишнюю животину держать, потому что она либо лишней заботы, либо лишней еды требует.
А Егоровна, вот, даже в самое тугое время держала. Бывало, что сами недоедали (семья, конечно у нее была), а кошкам, хоть махонький кусочек вкусного всегда перепадал.
Люди удивлялись, конечно, спрашивали – зачем возится с ними. А у нее все одна поговорка: "Без кошки да кота дом сирота".
И даже не это удивительно, а то, что эти самые кошки, все поголовно, у нее какие-то особо выдающиеся были. Вундеркинды какие-то. Всякая на свой лад, конечно.
Посмотришь со стороны – вроде бы и строго она с ними обращается. А они за нею прямо как за мамкой ходят. Егоровна в огород – они за нею. Егоровна на работу – и кошки туда. Егоровна в соседнюю деревню в церковь – и эти туда же. Даже зимой ходили.
Но, правду сказать, в церковь с собой она им редко ходить разрешала. Нет, не запирала их. Просто скажет: "Не ходи за мной", - и ведь не идут. Сидят, ждут, на околице встречают. Понимали как-то друг друга, она их, они ее, хоть и на разных языках разговаривали. Посмотришь, эдак-то, и думаешь – были бы руки у них, так косить с Егоровной пошли бы всей бригадой.
Это все днем. А в ночную смену они, понятно, свою кошачью службу справляли – антимышиную зачистку в доме да на огороде производили.
Особенно по этой части одна кошка отличалась. Звали ее Машкой. Сама, вроде, ледащенькая, но уж такая деловитая. В ее бытность не то что мыша, а и крысы с хомяками на Егоровнин огород не смели носа показать. Как уж она с этими грызучими бугаями справлялась, никто не знал. А только каждое утро на завалинке рядочек лежал – вроде как отчет Машкин о выполнении плана. Очень ее за это соседи привечали – понятно, что она ведь и их огороды тоже подчищала.
Кто, может, скажет, что ничего замечательного в этом нет. А вы подумайте – вот попадет одна мыша в овощную яму и каждый раз, как есть захочет, новый овощ портит. Сколько же эта Машка крестьянских трудов спасла.
И еще у этой кошки свойство было – котята. Когда сама кормящая была, то где только их насобирывала. Обязательно к родным еще и других добавит.
Один раз мужик на другом конце деревни принялся своих топить. Побросал их в ведро, только отвернулся, а Машка тут как тут – только одного котенка спасти не успела. Так и вырастила всю ораву. И, самое интересное, что ни разу случая не было, чтобы у Егоровны хоть один котенок бесхозным остался – всем хозяева находились. А Машку-то так и звали по всей деревне – Машка-мамашка.
Еще другой кот мне шибко запомнился. Звали его Гарька-рыболов. Два военных года, самых тяжелых, он у Егоровны прожил.
Подобрала она его в соседней деревне. История там тяжелая вышла. Женщина за неделю три похоронки получила, ну и не выдержала, значит, у нее душа – запалила избу-то вместе с собой. Тушили, конечно, да не спасли. А кота люди из сенок сильно обгоревшего выхватили. Хотели добить, чтобы не мучился, - Егоровна отняла. Долго она за ним ходила, пока на ноги (то бишь на лапы) поднялся да окреп. По этой истории Гарькой его и прозвали.
А вторую половину прозвища он за свою повадку получил – рыбу ловить. Пока он потверже ходить-то начал, уже май подошел, и бабы белье на речку полоскать носить стали. Пошла как-то и Егоровна, а Гарька, по всей их традиции, за ней. Она на мостки и за дело. Закончила, значит, домой поворачивать собралась, слышит – Гарька кричит. Глядь – сидит он на бережке у соседних мостков, а рядом кучка рыбех изрядная лежит. Он, видать, пока Егоровна с бельем возилась, тоже делом занимался. Мостки-то у травки поставлены были, ну он и постарался. Вот сидит он возле добычи и шумит – куда, дескать, пошла, смотри, сколько добра пропадает (ясное дело, что в зубах много не унесешь). Егоровне что делать - собрала все в передник. Ну а дома, куда это все? – холодильников-то ведь не было – вот она ушицу и сварганила. Так оно и пошло у них с того дня до самых холодов – как у Егоровны на реке забота, так Гарька с уловом.
Зимой, понятно, какая уж рыба, если речка во льду. Только Гарька зимой-то еще больше всех удивил. Раз под утро услыхала Егоровна под полом (у нее для кошек лаз в полу был проделан) возню. Глядь, а в лаз Гарька задним ходом продвигается. Что за диво? Думала, не случилось ли чего с ним. Потом смотрит, а он задушенного рябчика в избу тянет. Рябчик не дохлятина – свеженький совсем. Гарька, видимо, его на месте ночевки из под снега добыл - они ведь, рябчики-то, зимой в снегу ночуют. Лес же у нас за околицей рукой подать. Ясное дело, Егоровна первую долю добытчику отделила, а остальное опять же в суп.
Конечно, рябчик не плотвица, каждый день его не промыслишь. И корысти в нем тоже немного. Только ведь, бывает, что ослабевшему да больному всего-то и нужно, что две-три ложки горячего бульона, чтобы на поправку пойти.
Да, красавец был котище. Большой, сильный, усы буденовские. Единственно, что бегать да прыгать, после своего происшествия, он толком не мог. Видимо, с обгоревшей стороны у него лапы повреждены были. Через это и погиб он. Во вторую зиму, под конец уже, утром обнаружили его соседи на улице окоченевшим. И дорога кровавая от него за околицу.
Ходили некоторые смотреть, что случилось. А там, близ опушки, поле боя настоящее – снег взбит и в крови, клочья шерсти Гарькиной и перьев, будто кто подушку порол – филин на него напал. Попробуй-ка побеги от крыльев на горелых то лапах, вот он и принял бой как солдат на боевом посту. Отбиться-то отбился, а до дому шагов с полсотни не дошел. След филина люди тоже видели - низко летел, неровно, крыльями снег задевал. И красных капель по следу как клюквы на болоте, крепко, видно, досталось ему от Гарькиных когтей.
Многие тогда по Гарьке прослезились. Егоровна ведь никогда его приношения одна не ела, обязательно кого-нибудь к себе в гости звала. А если кто идти не мог, так в чугунке принесет.
Вся семья у них такая была – от себя последнее отдадут. И все верующие были. Только Егоровна, все же, на отличку. Умела она в самую душу человеку заглянуть, в самую черную минуту не дать ему сломиться. Многие через нее, особенно в военные годы, к Богу повернулись.
Церковь для нее была, что дом родной. Пойдет, бывало, на службу, а кто-нибудь из односельчанок и попросит - помолись де за моего. Ясное дело – война, а утопающий и за соломинку хватается. Егоровна никогда не отказывала, но обязательно скажет – мне лишняя молитва в радость, только я ему не пришей кобыле хвост, а ты родная кровь. Коли нужен он тебе, так пошли вместе, сама об этом Богу скажешь. Сходит человек в храм раз да другой, и загорится душа-то молитвою. А там, глядишь, и письмецо с фронта придет.
Скажете – случайность. Ясное дело, случаем да совпадением все можно обсказать. Но вот случайность ли это, если таких случаев не один и не два?
Вот взять, к примеру, Анну Косолапову. Без мужа сына растила. И он у нее, кровинушка, в первый же месяц связистом на фронт ушел. Казалось бы связист – при штабе сиди, в трубку дуди и в ус не дуй. А вот если, скажем, снарядом линию разорвало? – в бою без связи, что слепому в лесу. Вокруг ад кромешный. Все, кто еще жив, в землю зарылись, а ты хоть лети, хоть ползи, а связь поправь. Сколько их таких-то, из последних сил, провода в зубах зажавши, погибало. Анна-то на своего Анатолия за войну не одну "казенную бумагу" получила, а он живой и здоровый вернулся. Рассказывал потом, что его несколько раз в последний миг, будто чья рука из-под смерти выхватывала. Сверяли они потом, мать свое, а он свое – все чуть ли не по минутам сошлось.
В первый-то раз, когда у Анны сердце екнуло, пала она на лавку и сидит, ни жива – ни мертва. А в это время к ней Господь Егоровну за каким-то делом привел. Глянула она на Анну, да как закричит: «Что сидишь квашней, молись быстро!» И сама первая бух на колени. Так они обе два часа с колен и не вставали, пока у Анны не отлегло.
Анатолий потом рассказывал что в то время, когда мать-то обмерла, у них авиа налет начался, и, под конец уже, тяжелая бомба в самую середину перекрытия блиндажа, где он находился, ахнула. Все, что было там, все в муку, а его наверх выкинуло, оглушило и землей засыпало. Потом немец в атаку пошел, и его уже только под вечер в сумерках бойцы подкрепления обнаружили и в санбат своей (не анатолиевой) части отправили.
После этой истории, когда после похоронки от Анатолия письмо пришло, Анна уже не ждала подсказок. Как сердце засвербит, так и на молитву. И вот, вымолила парня-то.
Другие фронтовики тоже много чего рассказывали. Говорили при этом, что на фронте атеистов-то не бывает. Видели, что и комиссары, в каком-нибудь закуте, втихаря, на себя крест клали. Так-то. Вот и скажите мне, спорщики, кто из вас решится на своей голове Бога испытывать?
Конечно, были у Егоровны неприятности за веру ее. Больше в мирное время, конечно – в войну не до того было. Грозило ей начальство разное, что де она трудящихся с пути социализма сбивает.
Один раз, в конце пятидесятых дело было, целый митинг против нее устроили.
Приехала как-то из района комиссия по своим делам. Туда-сюда носами поводили, с председателем и партийными по делам поговорили. Собрались, было, обратно отъезжать, а тут Егоровна им и подвернись ненароком. Кто-то из комиссии узнал ее и говорит председателю: «А с этой мракобеской, какая работа ведется?» Он ответил что-то невразумительное – понятно, что никакая не мракобеска она, вся жизнь ее как шелковая строчка на беленом полотне. Ну, тут они и зацепились.
Собрали народ в клуб, Егоровну на сцену поставили, сами там же за стол уселись и понесли на нее – и такая, ты, и сякая, и где твой Бог и кто его видел. А она стояла, стояла, да и спрашивает у них: «А скажите-ка мне, люди добрые, а электричество или радио кто из вас видел, а тягу земную кто из вас на зуб пробовал?» Они сначала примолкли, а потом отвечают, что хоть этого и не видно, но все это имеет свое выражение через то-то и то-то. Она им тогда и говорит: «А вы чьим выражением будете, а Земля-матушка, а звезды все?» Они отвечают, что это все природа создала по своим законам. А она их опять спрашивает: «А природа эта ваша, из какого яйца вылупилась?» И давай их долбить – вы де про законы говорите, а откуда эти законы взялись? Вы ученые люди, а того допонять не можете, что для того, чтобы такие законы издать, мудрейший и всезнающий ум нужен. Откуда этот ум взялся?
Шут в балагане, прежде чем куру из шляпы достать, сначала посодит ее туда, пока никто не видит. Детей в школе учат по науке, что ничего ниоткуда просто так не берется – откуда же такое богатство – целый мир – взялось?
Смотрим, у комиссии физиономии уже в помидоры превратились – как же, деревенская старуха их честит, а им и ответить нечего. Но все пыжатся, и опять на нее нападают. Ты, дескать, говоришь, что Бог милосердный, а что же этот твой милосердный Бог всю твою семью в землю уложил (у Егоровны муж и оба сына за войну погибли, а дочь от ран уже после войны умерла)? А она им - мол сказано в Писании «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих», а посему это ли не радость, за родную землю жизнь отдать. Они опять за свое – а тебе-то, чай, шибко сладко без них жить? А она им – значит верит мне Господь, коли не на кого-то другого, а на меня этакую тяжесть взвалил.
Короче говоря – хоть кол на голове теши…
Бились они с нею, бились, да и взбеленились. Кричат, ногами топают. Ты, говорят, старая ведьма, у нас попляшешь, мы тебе покажем, как агитацию разводить. Ты, говорят, узнаешь, как Советскую власть позорить. Она им отвечает: «На все воля Божья», - да и говорит опять по писанию - «…ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше; …». Вот вы, говорит, кричите, грозите мне старухе, а о том, что и вы все тоже в руках Господних, не ведаете. Вот поедете вы за карой моей, а леса у нас могучие, хлопнет одна лесина по машине, и вся ваша власть на этом месте кончится. Тут они и вовсе обалдели – ах ты, еще и нам грозишь? Ну, погоди!… С тем и уехали. Егоровна только вздохнула, да в спину их перекрестила.
Люди, понятно, после этого концерта пожалели Егоровну, да и разошлись по домам. Только вся история на этом не закончилась. Прошло часа полтора или два, смотрим, возвращаются они. Вылезли из машины - лица чумовые, глаза блуждают, губы прыгают, у водителя руки трясутся. Да и просят у председателя людей с трактором. Оказалось – отъехали они от нашего села сколько-то, дорога лесная, вот возьми одна ель-вековуха, в два обхвата, да и повались. Хрястнула поперек дороги, мутовками хлестнула – лобового стекла как не бывало. Водитель еле-еле остановиться успел – ладно, не быстро ехали.
Что и как дальше у них там было, неизвестно. Но только после этого случая Егоровну, в оставшиеся ей годы, уже никто не тревожил. Водителя же люди, потом уже, в храме в районе видели. Говорили, что дворником и сторожем он там подвизался. Вот такие дела.
А последним у Егоровны кот Мишка был. Весь рыжий, как апельсин, шерстина ерошкой, башка круглая, глаза плошками. А выражение на морде, будто что-то впервые увидел и не понимает, а понять хочется. Ох и шкодник, ох и проныра. В любое потаенное место мог забраться, по бельевой веревке натянутой ходил, словно циркач. Недели не проходило, чтобы какой оказии с ним не случилось.
Один раз у Егоровны из флакушки настойку валерьянки вылакал. Как он ее с верхней полки вниз спустил и не кокнул, как он резиновую пробку из нее вытащил (Егоровна сама каждый раз с трудом ее вынимала), так навсегда тайной и останется. Упился в лежку. Шутка ли - четверть стакана водки для кота. Пришлось Егоровне его отхаживать. Ходит за ним, да ругается – разбойник ты, говорит, пьяница. А Мишка лежит, хвост и уши прижавши, и тоненько так попискивает, словно прощения просит.
Говорили ей соседи, прогони ты его, голова меньше болеть будет. А Егоровна им – мол, непутевых то детей больше любят. И правда – единственный кот это у нее был, которому она до церкви с собой ходить не запрещала.
Но уж, какой ласковый был этот Мишка. Когда, уже, Егоровна основательно прихварывать начала, все время возле нее терся. Ночью рядом ляжет, и греет, и мурчит, и лижет больное-то место – ей и полегчает.
И в последний путь, фактически, Мишка же ее проводил. В последнюю неделю, когда уже Егоровна совсем слегла, попросила она соседку за отцом Ксенофонтом сходить. Та, конечно, пообещала, да за делами и запамятовала.
Кот священника привел. Отец Ксенофонт потом рассказывал, - увидел он, что Мишка у крыльца храма сидит – по привычке, видимо, пришел, а Егоровны-то на службе не было. Тогда и понял, что неладное случилось. Пришел он к ней со Святыми Дарами, и вовремя. Причастилась Феодора Святых Даров и отошла в одночасье.
После того как она преставилась, Мишка сильно сник. Шерсть как-то сразу потускнела и свалялась. Недели через три глаза у него гноиться стали, и издали казалось, что кот непрерывно плачет. А еще месяца через три он и вовсе ослеп. Многие пробовали его к себе приютить, только не прижился он. Поживет дня три-четыре и опять к дому Егоровны уходит. Потом уже отец Ксенофонт его к себе взял.
У отца Ксенофонта Мишка всю зиму прожил, а как весна окончательно на тепло повернула, исчез. Недели две его нигде не было видно. А потом соседка его на крыльце дома Егоровны углядела. На том самом месте, где все хвостатые Егоровны друзья ее возвращения поджидали. Как он слепой шесть с лишним километров прошел, никому не ведомо. Лежит он – голова на лапках, хвост подобран, будто спит. Окликнула она его, но не отозвался, уже, Мишка-то.
Так-то, друзья мои.
[700x553]
_
http://pravoslavrazgovor.mirtesen.ru/blog/43644529...achya-babka.-Tatyana-Burlakova