Пожалуй, Юнна была права, когда обругала меня по электронке из Москвы в Нью-Йорк за то, что пишу о ней прежней, а она продолжает работать в поэзии десятилетие за десятилетием. Тем более после того, как я в конце 70-х отвалил из России. Однако прав был и я: наблюдая за текущей поэзией через океан взором василиска, я изобрел новый синкретический жанр, скрестив анализ с воспоминаниями, как мнемозинист («Усладить его страданья Мнемозина притекла»), то есть пишу в своих газетных эссе про Евтушенко, Эфроса, Искандера, Мориц и прочих, какими знал их в период тесных и интенсивных дружеских и творческих отношений, без контрабанды настоящего в прошлое.

С мамой на вокзале

В СССР Юнна была не избалована критикой ввиду (ее же словами) «категорической несовокупности», а потому так живо откликнулась на мою статью в «Вопросах литературы» «Необходимые противоречия поэзии». Приведу фрагмент: «...Что касается написанного обо мне, так ведь это первые по-настоящему серьезные мысли о моих стихах, напечатанные в критике за последние восемь лет. Больше всего меня поразило, что Вам открылось очень важное в моем способе выжить творчески и личностно — «настоящее удалено в прошлое». Да — чаще всего: пишу тогда, когда невыносимо больше страдать и необходимо свершить операцию по удалению настоящего и помещению его в физиологический раствор прошлого. Мне это чрезвычайно радостно — значит, мой мир не так уж недоступен и безземелен».

Не имея возможности издавать, как прежде, регулярные книги стихов, Юнна Мориц в 90-е выпускала раз в год книгу-цикл в журнале «Октябрь», где входит в редсовет. Потом, в ранние 2000-е, получив премию «Триумф», она снова обрела возможность выпускать книги, да еще с собственными иллюстрациями — литографику. Я взял как-то несколько книг Юнны и выписал наиболее употребляемые ею слова-образы: детство, верхний свет, окно, тетрадь, бессмертие, душа, крылья, муза. Образы эти словно помножены друг на друга, и, бывает, в одном стихотворении встречается сразу же несколько ключевых в ее поэтике слов — словно все стихотворение набрано курсивом и читателю предложено внимательность свою удвоить: «Это вынут посмертно, когда разлучатся душа и тетрадь...» Тетрадь с ее стихами — это не университетская кафедра, не зал Политехнического, даже не машинопись: возникает особая домашняя, интимная, доверительная и доверчивая школьно-детская интонация. Образ лирического героя распадается, двоится — перед нами книга стихов или «этой девочки тетрадка»?

И пока не поставят на место,

Будем детство свое продолжать.

[показать]

И неизбежный разрыв с детством есть та реальность, которая перекрывает стих Юнны Мориц и опрокидывает в конце концов строгую, выверенную гармонию ее поэзии — колеблет ее, как тростник, определяя степень хрупкости и предрекая резкие сломы:

Никогда бы не бросала

Маму с младшею сестрою,

Если б этою дорогой

Шли по двое и по трое.

[690x1069]

Верность детству — это верность тому, что утерять вроде бы невозможно: постоянное место его пребывания — не пространство, а время. «Чудный свет на всю судьбу проливает детство», — упоенно признавалась Юнна Мориц и даже бессмертью противопоставляла детство, а верхний, чудный свет — тучной поминальной свече (стихотворение «На смерть Джульетты»):

Не променяй же детства на бессмертье

И верхний свет на тучную свечу.

Всё милосердье и жестокосердье

Не там, а здесь. Я долго жить хочу!

Вот именно: от зла зла не ищут.

Возникало даже странное такое ощущение, что Юнне Мориц дано некое сверхзнание, что она знает нечто более существенное и надежное, чем бессмертие. Цепкое ощущение единственной хрупкой и яростной жизни человека, одновременно физиологическое и духовное. И домашний очаг в этой системе ценностей, в этой центрической композиции — начало начал, источник страстного жизнелюбия. Ее поэзия — это поэзия внезапных просветлений, близких истин, сознательных отжатий, душевных эссенций и духовной сосредоточенности. Выжатая в стихи реальность противостоит окрестному хаосу, независимому от поэзии, но пограничному с ней. Даже Моцарта Юнна Мориц призывает:

«Порази этот мрак безобразный, мальчик с бархатным воротничком».

Что говорить, реальность необходима для поэзии, поэзия — ее «избранное».

[747x417]

Иногда даже кажется, что Юнна Мориц и вовсе не собирается покидать тесные и прекрасные пределы поэзии, ибо выход наружу грозит и непредвиденным душевным расходом, и разрушением сотворенной с таким трудом, с таким талантом и с таким блеском иллюзорной, буколической, виртуальной реальности. Хотя именно во время таких прорывов возникают редкой гражданской силы стихи — как, например, опубликованное в 60-е годы в «Юности» и вызвавшее политический скандал стихотворение «На Мцхету падает звезда...» об убийстве Тициана Табидзе.

Сквозь крепко сколоченную поэтическую модель просвечивает сложная и противоречивая реальность. Образуются щели, просветы, зазоры, и поэт вынужден поневоле «сломать стереотип и предпочесть сумбур». И недостаточность собственной поэзии Юнна Мориц обнаруживает с подлинным драматизмом, который и придает ее лучшим стихам незащищенность, поэтом едва ли предусмотренную:

Об этом, я только об этом,

И только душа — о другом.

Изумительные стихи. Изумительные письма. Изумительная Юнна.

Нью-Йорк

Владимир Соловьев