Это цитата сообщения Буала Оригинальное сообщение
Гувернантка из Парижа провела в русской глуши сорок лет – из-за одной привязанности
Она приехала на год. Может, на два. Молодая, с аккуратно уложенными волосами, с маленьким сундуком и томиком мадам де Жанлис под мышкой. Француженка – в русскую глушь, к чужим детям, за скромное жалованье.
Никто не мог предвидеть, что обратно она не поедет. Ни через два года, ни через десять, ни через сорок.
Таких историй в России XVIII–XIX веков были сотни.
В середине XVIII века русские дворяне буквально охотились за каждым французом, которого можно было посадить учить детей. Указ императрицы Анны Иоанновны 1737 года обязал дворянские семьи давать отпрыскам образование – и запустил волну, которая не утихала почти полтора столетия.
Француз в доме стал делом чести. А дворянские жёны заранее рисовали в воображении идеальную картину: мадемуазель научит девочек правильно держать вилку, говорить без акцента, музицировать и рисовать пейзажи акварелью.
Выбор в пользу француженки был почти неизбежен. Как писали тогда: 'По вступлении Екатерины на престол жизнь высшего русского дворянства приняла решительное склонение к обычаям, нравам, вкусам и общественной жизни французов. Давно уж Париж был для Европы образцом утончённого вкуса и обхождения'.
Но найти хорошую гувернантку было непросто. Поток желающих хлынул в Россию – и среди настоящих педагогов попадались повара, модистки и белошвейки, которые, не найдя более подходящей работы, бодро устраивались домашними наставницами.
Поэт Батюшков
Поэт Батюшков писал сестре в деревню: 'Достать вам иностранца, посадить его в кибитку и отправить мне нетрудно. Но какая польза от этого? За тысячу в год будет пирожник, за две – отставной капрал, за три – школьный учитель из провинции'.
В 1755 году императрица Елизавета навела порядок: теперь гувернёр мог работать только после сдачи экзамена в Московском университете или Академии наук. Штраф за наём учителя без аттестата составлял 250 рублей – сумму по тем временам внушительную.
Но самое интересное произошло после 1789 года.
Великая Французская революция выбросила из страны тысячи аристократов. Титулованные, образованные, лишённые всего – они ехали в Россию и соглашались на скромные места в провинциальных усадьбах. В 1790-х годах у помещика Жиздринского, владельца трёхсот душ в Пензенской губернии, детей воспитывал натуральный маркиз де Мельвиль. Маркиз – у мелкого помещика. Такова была цена революции.
Новая волна пришла после 1812 года. Пленные солдаты и офицеры Наполеона оседали в русской глубинке. Многие попали в армию по мобилизации, владели мирными специальностями и для обучения языкам вполне годились.
И вот представьте: молодая француженка из приличной, но обедневшей семьи. Революция или война отняла у неё дом. Она получает место в усадьбе где-нибудь под Калугой или Тамбовом. Контракт – на год. Жалованье – скромное. Обязанности – колоссальные.
Говорили, учили в семьях тоже на французском
Она должна была учить детей французскому, рисованию, музыке, истории, географии. Следить за их здоровьем. Гулять с ними. Выбирать книги для чтения. Контролировать манеры за столом. Готовить с ними домашние задания. Вести журнал поведения. Организовывать домашние спектакли. И – что было особенно тяжело – воевать с русскими нянюшками, которые, по мнению гувернантки, безбожно баловали детей.
Софья Ковалевская вспоминала о своей гувернантке Маргарите Францевне: та 'старалась устроить из нашей детской род английской nursery, в которой она могла бы воспитать примерных мисс. А бог ведает, как трудно было завести рассадник примерных мисс в русском помещичьем доме, где веками привились привычки барства, неряшливости и – спустя рукава'.
Вставали рано. Завтракали вдвоём с гувернанткой – остальные спали. Потом уроки. Потом полуторачасовая прогулка по расчищенной от снега аллее – 'взад и вперёд, взад и вперёд', если термометр не показывал ниже десяти градусов мороза.
А ведь самое драматичное случалось потом – когда дети вырастали.
Гувернантке запрещалось быть красивой. Жёны помещиков настаивали: только немолодая, желательно некрасивая. Связь мужа с гувернанткой была ситуацией типичной – из-за неё, к примеру, распался брак родителей Лермонтова.
Одеваться следовало консервативно. Графиня Лидия Ростопчина вспоминала, как гувернантку Луизу уволили за розовое платье в полоску: 'Эта парижская новость представилась бабушке опасной, как покушение на целомудрие и опасный пример для девочек'.
Графиня Лидия Андреевна Ростопчина (1838—1915), писательница, 1859 год
Дети, обожавшие 'милую Луизочку', и не подозревали, что 'розовое платье скрывало погибшую душу'.
Хорошенькой гувернантке приходилось нарочно ухудшать свою внешность: нацепить ненужные очки, надеть мешковатое платье, убрать волосы в строжайший пучок. И в этом невзрачном обличье ей предстояло провести годы. Потом десятилетия. Потом – всю жизнь.
Но вот что удивительно. Многие гувернантки привязывались к своим воспитанникам так, что уже не могли уехать. Не имея других близких, одинокая женщина вкладывала в чужих детей всю нерастраченную нежность.
И дети отвечали ей тем же. А.О. Смирнова-Россет вспоминала о своей Амалии Ивановне: 'Она была всё в доме: и нянька, и учительница, и ключница, и друг маменьки, и вторая мать нам, даже доктор. Её глаза и присмотр были везде'.
Что ждало такую женщину дальше?
Дети вырастали. Девочки выходили замуж. Мальчиков отправляли на службу. И гувернантка, ещё не старая, но уже не молодая, оставалась в опустевшем доме. Иногда – в качестве компаньонки при выросшей воспитаннице. Иногда – просто из милости.
Софья Ковалевская в юности, (1850–1891), выдающийся российский математик, механик и литератор, первая в мире женщина-профессор. фото 1867 года
Софья Ковалевская с пронзительной точностью описала эту судьбу: 'Некрасивая, одинокая, уже немолодая, отставшая от английского общества, но никогда вполне не освоившаяся в России, она сосредоточила на мне весь тот запас привязчивости, всю ту потребность в нравственной собственности, на какую только была способна её крутая, энергичная, неподатливая натура. Я действительно составляла центр и средоточие всех её мыслей и забот и придавала значение её жизни; но любовь её ко мне была тяжёлая, ревнивая, взыскательная и без всякой нежности'.
Вот он – ответ на вопрос, почему гувернантка не уезжала сорок лет. Не потому, что не могла. А потому, что не осталось – куда. Во Франции её уже не ждали. Родственники умерли или забыли. Язык стал чужим. А здесь, в этой усадьбе, были дети, к которым она привязалась, потом внуки этих детей, потом правнуки. Здесь была её комната на антресолях с квадратными окошками. Здесь знали её имя.
В 1853 году правительство впервые озаботилось судьбой состарившихся гувернанток: им начислили небольшие пенсии. А в 1870 году в Москве появилось Общество воспитательниц и учительниц – приют для тех, кто по старости или болезни уже не мог работать.
Но до этих мер дожили далеко не все.
В ноябре 1825 года, когда в Москве узнали о смерти Александра I и по городу поползли слухи о мятеже, в дом князей Оболенских рано утром явилась их старая гувернантка мадам Стадлер. На руке – саквояж. Едва переводя дух от быстрой ходьбы, она сказала: 'Дети мои, являюсь к вам по-дорожному. Слухи носятся, что в городе готовятся беспорядки. Жизни нашей, может быть, грозит опасность. Ну что ж – я обняла моего старика мужа, распростилась с моими – и к вам. По-моему, если умирать – так умирать с моими Оболенскими'.
Она уже давно не служила в этом доме. Но считала его – своим.
И в этом, пожалуй, вся суть. Француженка приезжала в Россию на год. Оставалась на десять. Потом на двадцать. Потом – навсегда. Не потому, что её удерживали. А потому, что эта чужая усадьба, эти чужие дети, этот чужой язык – постепенно, незаметно, по одному слову в день – становились её собственной жизнью.
Её не звали по фамилии. Говорили просто: 'наша мадемуазель'. И этого было достаточно.
