Это цитата сообщения Алевтина_Князева Оригинальное сообщение
Иллюстрации к сатирическим повестям М.Ф. Булгакова "Дьяволиада", "Роковые яйца", "Собачье сердце", "Записки юного врача".
В 1930 году известный коллкционер и букинист Э.Ф. Циппельзон писал о повести "Роковые яйца": "Восторгаясь этой повестью, я пророчествовал в будущем огромный успех этому произведению, которое, безусловно, будет неоднократно переиздаваться, и непременно с иллюстрациями талантливых художников". Такая характеристика верна и для остальных ранних произведений М.А. Булгакова, вошедших в этот том. Все они полны остроумия, занимательности, выразительных бытовых зарисовок, тонкого сочетания сатиры и лиризма. Их иллюстрирование - сложная, но и благодарная задача, выполнить которую взялся известный питерский художник-карикатурист Сергей Лемехов. Он предлагает свою оригинальную трактовку булгаковских образов.
В 1923 году Булгаков интенсивно работал над романом «Белая гвардия». А к концу года написал первую из трех своих сатирических повестей – «Дьяволиада». В каждой из них заключены чрезвычайно важные наблюдения и мысли. Каждая содержит предостережение, которое, будь оно услышано современниками, сыграло бы свою роль в истории страны. Содержание «Дьяволиады» - судьба маленького человека, рядового винтика бюрократической машины, который в какой-то момент выпал из своего гнезда, потерялся среди ее шестеренок и приводов и метался среди них, пытаясь вновь зацепиться за общий ход, пока не сошел с ума. В сущности даже не этот маленький чиновник, хоть он и центральная фигура, а сама машина, ничего не производящая и только энергично жующая свою бумажную жвачку, и есть главное действующее лицо повести. Ее кипучая утробная жизнь, смысл которой не поддается разгадке, словно в ускоренных кадрах какого-то сумасшедшего фильма проносится перед глазами читателя. «Дьяволиада» не была оценена по достоинству ни друзьями, ни недругами Булгакова. Ее заметил и в общем похвалил один из крупнейших мастеров литературы Е. Замятин. Это история героя, нежного, тихого блондина» Короткова, позволяет увидеть и едва ли не физически ощутить беззащитность и бессилие обыкновенного человека перед могуществом самородящегося и самонастраивающегося бюрократического аппарата. Это приводит к мысли, что опасно для общества не столько существование этого аппарата, сколько то, что люди привыкают к системе отношений, которые им насаждаются, и начинают считать их естественными, какие бы фантастически уродливые формы ни принимала система этих отношений.
Следующая повесть писателя — «Роковые яйца» — заставила обратить на себя внимание. Да еще какое пристальное! Действие «Роковых яиц», написанных в 1924 году, происходит в будущем—в 1928-м. И сама не без озорства нарисованная картина этого недалекого будущего не могла не озадачить критиков. Особенно рапповских. Чего стоит хотя бы портрет Москвы 1928 года! Вся в многоцветной рекламе («Она светилась, огни танцевали, гасли и вспыхивали»), сытая, веселая, беспечная, эта Москва скорее напоминала какой-нибудь Париж, чем столицу социалистической державы. Ей-то, социалистической, никак не полагалось быть ни сытой, ни тем более беспечной. В этом было еще полбеды. Беду критики рассмотрели в основных событиях, которые, если кое-что в них расшифровать, выглядели так... Ученый Персиков, специалист по голым гадам, открыл, что с помощью определенного оптического устройства можно получить некий красный луч, в поле действия которого живые организмы с невероятной скоростью размножаются, становятся сверхъестественно активны и в короткие сроки достигают гигантских размеров. Открытие Персикова требует изучения и крайне осторожных экспериментов. Но пресса успевает на весь мир раструбить о необыкновенных свойствах «луча жизни», способного преобразить жизнь всей страны. Аппараты Персикова попадают в руки людей невежественных. Опасные опыты ими и проводятся. В курином совхозе. В итоге вместо мирных кур, как предполагалось, появляются на свет и неудержимо множатся огромных размеров гады: змеи, крокодилы... И начинается их нашествие на Россию, которому не в состоянии противостоять ни ГПУ, ни вся могущественная Красная Армия. Спасает страну лишь чудо — 18-градусный мороз в середине августа. Ясно, что отнюдь не шутки ради придумал Булгаков этот красный луч и нашествие гадов. Да и не придумывал он ничего. Красный луч уже действовал. С 17-го года. Растил он и добрых людей, искренне желавших добиться хозяйственного и культурного процветания страны. Но растил и гадов, которые по гадской своей сущности были особенно активны и размножались гораздо быстрее, чем эти добрые люди. Повесть написана с обилием комических и трагических подробностей, что кое-кому показалась забавным пустячком. В одном из печатных откликов так и было сказано: «Этот в общей сложности пустячок сделан Булгаковым с большим умением и остроумием». Но бдительные рапповские критики сразу увидели в повести страшную крамолу. «М. Булгакову нельзя отказать в бойком пере,— признавал Л. Авербах.— Пишет он легко, свободно, подчас занимательно... Но что пишет! …Злая сатира... Откровенное издевательство... прямая враждебность... Рассказы М. Булгакова должны нас заставить тревожно насторожиться». С этого времени рапповцы и насторожились. В последующие годы ни одна вещь Булгакова уже не ускользала от их внимания. И каждую они громили с поистине зоологической ненавистью и злобой. Повесть «Собачье сердце», написанная в 1925 году, этой участи избежала. Но только потому, что ни тогда, ни много позже, до самого 1987 года, когда ее напечатал журнал «Знамя», не увидела света. А по остроте она не уступала «Роковым яйцам».
В основе повести «Собачье сердце» опять-таки рискованный эксперимент. И не диво. Все, что происходило вокруг и что именовалось строительством социализма, воспринималось Булгаковым именно как эксперимент—огромный по масштабам и более чем опасный. К попыткам создания нового совершенного общества революционными, не исключающими насилия, методами, к воспитанию теми же методами нового, свободного человека он относился крайне скептично. Для него это было таким вмешательством в естественный ход вещей, последствия которого могли оказаться плачевными дл всех, в том числе и для самих «экспериментаторов». Об этом «Собачье сердце» и предупреждает читателя. Когда профессор Преображенский в ходе своих научных опытов неожиданно для себя самого получает из собаки человека и затем, делать нечего, пытается воспитывать это существо. У него есть основания рассчитывать на успех. Как-никак он крупнейший ученый, человек высокой культуры и высоких нравственных правил. Но и он терпит поражение. Почему? Отчасти потому, что в процесс воспитания Шарикова вмешивается сама жизнь, прежде всего в лице Швондера, который норовит немедленно превратить это дитя эксперимента с его еще собачьими привычками и повадками в сознательного строителя социализма. Лозунгами его напичкивает. Энгельса дает почитать. Это вчерашнему-то Шарику. Конечно, последнее — чисто сатирический выпад писателя против швондеров — больших и маленьких. Но дело, по Булгакову, не только в них. Еще и в наследственности, чего не учел и сам Преображенский. А наследственность... Задатки бездомного, вечно голодного и унижаемого пса соединились с задатками уголовника и алкоголика. Так и получился Шариков — существо, по природе своей агрессивно наглое и жестокое. Только одного ему и недоставало: известного революционного посула — «Кто был ничем, тот станет всем»,— чтобы уже не только Преображенскому, на которого науськивает его Швондер, но и самому Швондеру стала угрожать смертельная опасность. Швондеров автор повести безжалостно высек сатирическими розгами. Профессор столь же безжалостно высек себя сам: «Старый осел... Вот, доктор, что получается, когда исследователь вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой, форсирует вопрос и приподымает завесу: на, получай Шарикова и ешь его с кашей». Финал истории с профессорским экспериментом почти идилличен. Преображенский возвращает Шарикова в его исходное состояние, и с тех пор каждый занимается своим делом: профессор — наукой, Шарик — собачьей службой профессору. В жизни все оказалось куда печальней: шариковы расплодились почище гадов из «Роковых яиц». И уж они, говоря словами Полиграф Полиграфыча, «душили-душили»...