Вот право же – стоит сказать себе: "Москва, последние годы XVII века", и представляется почему-то сплошное лето. Беззаботное, теплое солнечное лето, какие-то непроходимые малинники на околицах, неторопливое движение людей, ленивый же колокольный перезвон… Тот, кому предстоит взорвать этот мир несколькими годами спустя, еще почти что невидим – строит свои кораблики где-то, путешествует в Архангельск, или пьянствует у своих друзей в Немецкой слободе. Однако же, было, по-видимому, иначе. Даже по части погоды: десятилетие выпало весьма холодное, с морозными зимами и чахлыми дождливыми летами – это мы сегодня знаем достоверно. Да и герметичность традиционной русской жизни давно уже к тому времени пошла трещинами – хитроумно-изящные немецкие изделия проникли едва ли не в каждый сколько-нибудь обстоятельный дом, тогда как сами немцы сновали всюду в невиданных прежде количествах – и тем многочисленнее, чем ближе они оказывались ко дворцу, вернее – ко Двору. А точнее – к Дворам, ибо таковых в