5 июля — неофициальный день трудоголизма
Его цель — не прославить трудолюбие, а привлечь внимание к проблеме: когда работа становится навязчивой, вытесняя личную жизнь, отдых и заботу о здоровье.
Девиз дня: «Мы работаем, чтобы жить, а не наоборот»

Вспомним о тех, кто таковыми становился часто поневоле,— о прислуге в домах дворян и интеллигенции. Исследование дневников и воспоминаний второй половины XIX века показывает: отношения хозяев и работников — остросоциальная драма, а отмена крепостного права только вывела конфликт на новый уровень.

Итак, история прислуги в России XIX века:
от крепостного права до наемного труда


Владимир Маковский. «В передней», 1884
Государственная Третьяковская галерея

В 1847 году 18-летний Лев Толстой в дневнике записал множество правил для самого себя, среди них под номером 27 было: «Не имей прислуги». Справедливости ради — на полную самостоятельность ему уйти не удалось до конца жизни.

Но если граф Толстой, размышляя о труде ближнего своего, пытался освоить побольше дел, то мелкопоместные дворяне такими пустяками голову не забивали. Мемуаристка Елизавета Водовозова, вспоминая юность в 1850-х, писала о соседке, у которой в услужении были «муж и жена, уже не молодые и бездетные… Кроме сада Терешка и Фишка должны были управляться и с огородом, и с домашнею скотиною, и с птицею… Терешка был в одно и то же время кучером, рассыльным, столяром, печником, скотником и садовником. Что касается Фишки, то ее обязанности были просто неисчислимы: кроме работы с мужем в саду, огороде и на скотном она доила коров, вела молочное хозяйство, была прачкою, судомойкою, кухаркою, горничною…»

Николай Неврев «Торг. Сцена из крепостного быта», 1866
Государственная Третьяковская галерея

В дореформенной России помещиков и дворню объединяла система отношений, выстроенных на обязательствах. Как объясняет Валентина Веременко, доктор исторических наук, заведующая кафедрой истории России ЛГУ им. А. С. Пушкина, дворня служит, денег не получает, ее бьют, но она всегда накормлена. И старых слуг, не способных работать, будут содержать, ценя их преданность.

Примеров «сродства» дворни и господ немало, будь то Арина Родионовна, няня Александра Пушкина, вскормившая и воспитавшая детей нескольких поколений семьи, или Агафья Михайловна, бывшая горничная графини Пелагеи Толстой. Дочь писателя Татьяна Сухотина-Толстая писала: «Когда хозяином Ясной Поляны стал отец, то он дал ей помещение на дворне, назначил ей пенсию… Когда Агафья Михайловна перешла на дворню, она сначала занялась овцами, а потом перешла на псарку».

«Признак старосветскости и провинциальности»
После отмены крепостного права в 1861-м отношения с прислугой стали товарно-денежными. Наемную прислугу продолжали бить, а теперь еще в случае провинности — увольнять. И в старости никого не собирались содержать — нередко пожилые слуги шли в богадельню. При этом в семьях дворянской интеллигенции по-прежнему ожидали от наемного работника преданности, любви и добровольной помощи.

«Хозяева и прислуга были тесно связаны: прислуга оказывалась в центре семейных скандалов, семейных отношений, знает, где лежат деньги,— говорит Валентина Веременко.— И хозяева надеялись, что эти знания слуги никому не передадут, а это не так. Слуги участвовали в кражах, выступали наводчиками. Но и хозяева обкрадывали своих работников: очень часто прислуге не платили, обещая выплатить при увольнении, а на деле обманывали. К хозяевам наемная прислуга относилась ужасно. И причины тому понятны. Прислуга переживала несколько этапов становления: ничего не знающий подросток попадает в город из деревни. Она ничего не умеет, удивляется плите и паркету, в деревне она видела печь и солому на земляном полу. Хозяева ее начинают учить, постоянно избивая. Через несколько лет она приобретает опыт, в том числе и сексуальный. К двадцати годам становится опытной служанкой, умеющей хитрить, воровать и манипулировать господами».

«После отмены крепостного права поколение старых преданных слуг уходило,— подтверждает монография "Прислуга в Российской империи во второй половине XIX — начале XX в.".— Цена домашнего слуги оказывалась все более зависимой от цен на другие виды труда. В результате нанять на домашние работы мужчину дешевле, чем за 10–12 руб. в месяц, уже не представлялось возможным. В итоге присутствие в семье швейцара, кучера, лакея, камердинера и особенно повара стало редчайшим случаем, символизирующим "невероятное" богатство его хозяев… Собственный же экипаж с ливрейным лакеем в конце XIX в. казались жителям столицы Российской империи уже не демонстрацией богатства, а скорее признаком старосветскости и провинциальности».

Донецкий республиканский художественный музей

«Отпустили берейтора, потом кучера»
Перепись населения России 1897 года содержит официальные данные о составе группы лиц, работавших в услужении в учреждениях и на дому. Валентина Веременко в статье «Домашняя прислуга в дворянских семьях России во второй половине XIX — начале ХХ в.» пишет: «Показатели эти сильно занижены… Всего к прислуге было отнесено 2 113 121 чел., из них подавляющее большинство составляли женщины — 1 336 322 (63,3 %), мужчин же было 766 799 (36,7 %)… Таким образом, работа в качестве прислуги традиционно являлась основным женским заработком».

Мужская прислуга — это повар, швейцар, кучер (кучера), лакей (лакеи), у военных — денщики, «мальчики на посылках», а также дворники, истопники, садовники.
В число женской прислуги входили кухарка; кормилицы и няни, горничные, «девочки», выполнявшие мелкую подсобную работу, и чернорабочие (прачки, уборщицы, подсобницы).
Для семьи с двумя детьми требовался штат прислуги из трех человек — кухарка, горничная, няня.
Няня и бонна занимались уходом за маленькими детьми — кормили, одевали, гуляли, играли, воспитывали и любили, подчас заменяя мать, которую дети не видели и боялись. Воспоминания о нянях и кормилицах — самые нежные и светлые.

Василий Максимов. «Слуга» («По примеру старших»), 1864
Иркутский областной художественный музей им. В.П. Сукачева

Наименее квалифицированной группой домашней прислуги считались горничные. Функции горничной включали размытый спектр обязанностей: убирать пять-шесть комнат, чистить платье и обувь нескольких членов семьи, бегать в булочную и лавку, до двух часов ночи отворять и затворять двери, и лишь в три часа утра можно было отправиться спать. Горничные помогали хозяйке и другим женщинам семьи умываться, одеваться, сервировали и убирали стол.

Прислугу искали на рынках, перенимали у знакомых, нанимали по объявлению в газете. С 1890-х нанять прислугу в городе можно было на бирже труда. Опытная, грамотная прислуга искала работу через объявления.

Лавр Плахов. «Кучерская Академии художеств», 1834
Государственный Русский музей

Объявление в газетах «ищу прислугу» означало, что нужен человек, который будет делать все. В качестве такого «универсала» брали девочек из деревни — в студенческие семьи, семьи рабочих, говорит Валентина Веременко. В няньки могли взять и шестилетнюю. Но, как правило, в прислуги шли в 13–15 лет. Горничная, проработавшая шесть-восемь лет, могла рассчитывать на оплату в 8–10 руб. в месяц. Служанка, не имевшая опыта, готова была работать и за 3–5 руб. Особенно у хозяев ценились прибалтийские немки как наемные служанки: они считались аккуратистками. Но и стоили их услуги дороже.

«К началу XX века в окрестностях крупных городов было много школ,— говорит Валентина Веременко.— Потому многие деревенские девочки-служанки были грамотными. Грамотной была к тому времени и мужская прислуга, особенно на важных должностях — сторож и дворник. Дворники должны были вести домовые книг и писать отчеты в полицию».

Чем обеспеченнее была семья, тем больше у нее среди слуг было мужчин. Мужская прислуга ценилась выше женской.

Николай Загорский. «Плотник», 1877
Художественный музей имени Махарбека Туганова

Статус кухарки был ниже статуса повара, и платили ей меньше. Неудивительно, что газеты пестрели объявлениями «Кухарка за повара», подчеркивая высокую квалификацию соискательницы. И, конечно, вынужденные экономить хозяева пересматривали штат дорогостоящей прислуги.

Так случилось после смерти богатого московского купца первой гильдии Алексея Андреева в 1876 году. «Отпустили берейтора, потом кучера Ефима. Повар наш, толстый, важный Иван Андреевич, был заменен поварихой Фоминичной и Зиновьевичем, ее помощником... Я слышала об этом толки и в людской, и в девичьей. "Видать, сама-то скупенька, боится, что ее лишний человек объест",— говорила с возмущением черная кухарка Арина. "А може, и не такое богатство после хозяина осталось. Прокормить такую ораву тоже чего стоит",— подхватывала Аннушка-прачка»,— писала в мемуарах дочь покойного Екатерина Андреева-Бальмонт.

«Домашняя прислуга, рабочий день которой начинался с самого раннего утра, а заканчивался поздней ночью, да и в обязанности которой входило "постоянно быть под рукой", должна была жить в одной квартире с хозяевами. Время существования "людской" как отдельного помещения для слуг ушло вместе с отменой крепостного права, подобные комнаты остались лишь в очень богатых домах, в которых было не менее 4–5 слуг»,— пишет Валентина Веременко. Слуг полагалось кормить, но иногда прислугу брали «без стола». В богатых семьях, где было несколько слуг, одна из небольших комнат могла выделяться для совместного проживания кухарки и горничной. В большинстве дворянско-интеллигентских и чиновничьих семей домашние работницы получали «угол»: кухарка — на кухне, горничная — в гладильне или прихожей.

«Она была пьяница»
Не всегда прислуга исправно исполняла свои обязанности. Наиболее частыми нарушениями дисциплины были лень, пьянство, брань, разврат, воровство. Пьянство — «русская болезнь» — самый доступный и быстрый способ расслабиться и сбежать от ужасающей реальности, которым нередко злоупотребляли.

24 мая 1870 года Александр Никитенко, бывший крепостной, ставший тайным советником, писал в дневнике: «Я уже года два, как отказался иметь в доме слугу мужчину. Можно сказать, что между мужскою прислугою почти повально свирепствуют пьянство и воровство. Между женщинами по крайней мере не так сильно развито пьянство. Все это сильно усложняет и отравляет домашний быт». Еще более гневную запись в адрес прислуги он оставил 5 августа 1872 года: «Домашняя жизнь отравляется каждый день мерзостями нашей прислуги… Третьего дня я принужден был отправиться к мировому судье, чтобы спросить у него: нет ли каких средств против невыносимого самоуправства, бесчестности и пьянства этих людей? От него узнал я, что закон не представляет совершенно никакого ограждения прав нанимателя, и потому наемные люди совершенно преданы своему глубокому произволу и страстям».

Тетка Александра Блока Мария Бекетова в воспоминаниях о племяннике жаловалась на его няньку в 1880-х: «Это была еще бодрая, сухонькая старушка, с большими претензиями и огромной долей пошлости, которую, очевидно, тогда уже чувствовал маленький Саша… Саша не выносил ни стишков ее, ни разговоров… Оказалось, что она была пьяница и водила Сашу в гости к какому-то городовому, что мы узнали только после ее ухода, так как Саша, даже в раннем детстве, никогда на прислугу не жаловался».

Владимир Маковский. «Без хозяина», 1880–1890-е
Ярославский художественный музей

В детстве Блок, может, и не жаловался, а вот с годами очень страдал от житейской прозы. Он писал 22 мая 1912 года в дневнике: «Ужас после более или менее удачной работы: прислуга. Я вдруг заметил ее физиономию и услышал голос. Что-то неслыханно ужасное.

Лицом — девка как девка, и вдруг — гнусавый голос из беззубого рта… В маминой прислуге есть тоже нечто ужасное. Придется сегодня где-нибудь есть, что, увы, сопровождается у меня пьянством.

Так, совершенно последовательно, мстит за себя нарождающаяся демократия: или — неприступные цены, воровство, наглость, безделье; или — забитые существа неизвестных пород. Середины все меньше, вопрос о "прислуге" "обостряется", т. е. прислуги не будет просто, и чем больше у нас потребностей, тем больше их удовлетворять придется… самим».

Без конфузов с прислугой не обошлось в интеллигентной семье Бенуа. Художник Александр Бенуа писал о кормилице брата Степаниде, рекомендуя ее «сущей деревенщиной», которая «решительно не поддавалась какой-либо цивилизации». Она «неаппетитно хлюпала носом, иногда даже украдкой сморкалась в пальцы, любила выпивать, имела говор типично простонародный, с растяжкой, а временами скороговоркой, бухалась в случае провинности господам в ноги, крестилась, божилась и клялась, охотно наговаривала на других, на кухонных же балах плясала до упаду, была сердцеедкой и обладала очень влюбчивым сердцем. От дворника Василия она прижила несметное количество детей».

Впрочем, не всех господ смущало пьянство. Издатель Алексей Суворин в дневнике 1893 года упоминает знакомую, которая «предпочитает пьющих прислуг, ибо они "не собирают ничего, дорожат местами, тогда как непьющие копят, дерзки и местами не дорожат"».

Еще больше участия к прислуге продемонстрировал поэт Константин Бальмонт. Кухарке Бальмонтов Аннушке изменил муж. Она собиралась убить разлучницу поленом. Что именно поэт сказал своей кухарке, неизвестно, но Аннушка уверовала: «Наш барин не иначе как прозорливец». Супруги примирились. Дикая Аннушка сохраняла обожание к Бальмонту, когда поступила кухаркой к поэту Вячеславу Ивановичу Иванову во время отъезда Бальмонтов. Иванов звал ее послушать стихи, она отказывалась: «Ну их, не хочу и слушать, все равно лучше нашего барина Кинстинтина Митрича никто не скажет песни». Она не отличала прозы от стихов. А Андрея Белого рекомендовала так: «А тот еще, что намедни песни заводил и гостей потешал».

«У глухой прачки Дуни болит голова»
«В дореформенной России в крупном поместье приготовлением пищи традиционно занималось несколько человек. Повар и поварята обеспечивали питание господ, кухарка кормила дворню. В небольших, особенно городских дворянских семьях, со всеми обязанностями по кухне, как правило, справлялась одна кухарка»,— пишет Валентина Веременко в статье «Дура в доме». Кухарка вставала рано, за час до пробуждения хозяев ставила самовар, готовила, мыла посуду, покупала провизию. Обязанности кухарки значительно усложнялись на праздники. Передовые хозяйки ломали голову над вопросом: терпеть опытную, но пьющую «дуру в доме» или поиграть в Пигмалиона, воспитав кухарку из деревенской неопытной малолетки. Такой подход избавлял хозяйку от переживаний и позволял значительно сэкономить на дармовой помощи, ведь на неопытную девушку можно было повесить множество обязанностей помимо готовки.

Владимир Маковский. «Опять они ссорятся» («Повар и кухарка»), 1912
Вологодская областная картинная галерея

Господская кухня была вотчиной кухарки — она там и работала, и спала среди кастрюль. О санитарии и гигиене говорить не приходилось. Кухарка ругалась с хозяйкой, если та пыталась навести порядки. Начиналась война.

Опытная кухарка — женщина, которая давно обсчитывает госпожу и ворует спиртное. Она могла хлопнуть дверью. А найти замену — дело трудное. Поэтому на бесчинства кухарок хозяйки часто закрывали глаза.

Мать Бориса Бугаева (будущего Андрея Белого) орала на служанку так, что юный Сергей Соловьев, внук и полный тезка известного историка, робел нажать на кнопку звонка, «загораясь чувством мести». «Бури на кухне рано развили во мне жалость к простым людям и ненависть против угнетателей. Александра Дмитриевна (Бугаева.— “Ъ”) часто кричала на прислуг. Иногда, подойдя к двери Бугаевых и слыша, как она ругает горничную, я медлил позвонить, жадно впивал в себя крики Александры Дмитриевны и весь загорался чувством мести к угнетателям»,— вспоминал Сергей Соловьев.

Николай Рачков. «Кухарка», 1870-е
Государственная Третьяковская галерея

Битвы на кухне вела и мать Соловьева, сдружившись с наглой, хитрой кухаркой Афимьей против горничной Тани, которую невзлюбила. Об этом детально рассказывает Соловьев, описывая конец 1880-х.

«Между тем дела на кухне ухудшались с каждым годом. Место старой благочестивой Марфы заняла отвратительная кухарка Афимья, наглая и хитрая. Моя мать почему-то возлюбила эту Афимью и заключила с ней союз против Тани. Начались постоянные бури на кухне, и я с тревогой прислушивался к голосам, переходившим в крик… Я установил моления за Таню».

Впечатлительный Сергей обращался к родственникам с просьбой посодействовать в урегулировании конфликта и молился за Таню. «Теперь мне думается, что мои родители и некоторые родные подозревали, что в моей привязанности к Тане есть вредный чувственный оттенок. Но они ошибались. Таня держала меня чувством неистовой жалости. Жалость к Тане, неправедно гонимой, вонзалась в мое сердце железными когтями,— писал Соловьев.— Странное противоречие и антагонизм между гостиной и кухней, удручавшие меня и у нас, и у Бугаевых, были мало заметны в доме батюшки. Там было проще. Матушка держала себя с прислугой на равной ноге, и у прислуги не было в лице обиды и затаенной мести».

Владимир Маковский. «Друзья-приятели», 1878
Государственная Третьяковская галерея

Кухарки, стоя в крохотной, темной кухне около горячей плиты и открытой двери на черную лестницу, страдали мигренями и проблемами со зрением, простудами, воспалением легких, ревматизмом.

Среди горничных самыми распространенными заболеваниями были туберкулез и воспаление легких. Няньки страдали заболеваниями позвоночника.

«У глухой прачки Дуни болит голова, болят живот и почки. Воспользовавшись отсутствием "видной" прислуги, она рассказала мне об этом. Я мог только прокричать ей в ухо, что, "когда барыня приедет, мы ее отпустим отдохнуть и полечиться". Надо, чтобы такое напоминало о месте, на котором стоишь, и надо, чтобы иногда открывались глаза на "жизнь" в этом ее, настоящем смысле; такой хлыст нам, богатым, необходим»,— писал Блок в декабре 1912-го.

Владимир Маковский. «Посещение бедных», 1874
Государственная Третьяковская галерея

Непосильная нагрузка и нужда порой вынуждали женщин-служанок идти на панель, пишут авторы монографии «Прислуга в Российской империи…» и приводят статистику, согласно которой «в 1886 году в одной только Мясницкой больнице лечилось от венерических болезней 1583 чел. прислуги. В 1890–1899 гг. из 15 425 чел., поступивших в эту больницу для лечения от сифилиса, на домослужанок приходилось 30,93%». Это объяснялось просто: служанка практически не имела возможности вступить в брак, так как жила в хозяйском доме, ей не разрешалось никого к себе водить, a покидать дом она могла лишь на несколько часов. С другой стороны, девушка терпела домогательства мужчин — и хозяев, и слуг.

Константин Маковский. «Швея», 1861
Государственная Третьяковская галерея

К началу ХХ века у прислуги появилось несколько способов законно защищать свои интересы перед хозяевами, но не все знали, как действовать, объясняет Валентина Веременко. Первый вариант — подать жалобу мировому судье, доказав свою травму. В случае признания вины хозяйки прислуге полагалась крупная сумма. Второй вариант — написать в газету, не называя имен, но так, чтобы читатель понял, о какой семье речь. Огласки боялись. И третий вариант, действовавший в конце XIX века в Финляндии и Прибалтике,— прислуга обращалась в профсоюз для защиты своих прав.

«Столько любви и нежности»
Нежные и любящие, ворчливые и дикие — в мемуарах множество портретов живых лиц людей. И это не всегда жалобы и упреки. Мемуаристка Маргарита Сабашникова родилась в 1882 году в богатой московской купеческой семье. «Когда я родилась, прошло всего девятнадцать лет после отмены крепостного права(автор.), и в состоятельных семьях сохранялись еще традиции многочисленной "дворни"… Две девушки, поступившие еще до моего рождения, прожили у нас сорок лет. Мы видели от них столько любви и преданности, столько терпения, что, если бы я не верила в перевоплощение на земле, мне была бы невыносима мысль, что я никогда и ничем не смогу их отблагодарить»,— писала она с нежностью в книге «Зеленая змея».

источник



Так что 5 июля — хороший повод оглянуться на свой ритм жизни и подумать: не уходит ли слишком много сил и времени только в работу.