Скрипач угасал. У постели его
Сошлась профессура. По хмурым лицам
Понятно было даже сестрицам,
Что сделать нельзя уже ничего.

И страшный, почти на весь мир светило,
Вздохнул, огорченно пожав плечом:
«как жаль, что с прекраснейшим скрипачом
Судьба так безжалостно поступила…

Ну что здесь наука придумать может?!
Увы, к сожаленью, хирург не маг!
И скальпель вновь уже не поможет,
А все остальное уже пустяк!»

Ушли, разговаривая сурово.
И вряд ли хоть кто-нибудь догадался,
Как в тихой палате взгляд у больного
Железной решимостью наливался.

Потом, на обходе, вопрос упрямо:
«Профессор, прошу… только твердо и прямо:
Сколько недель у меня еще есть?»
И честный ответ:
«Я не бог, и не гений…
Но если жить тихо и без волнений,
То месяцев пять, а быть может, шесть…»

«А если… а если все же волненье?
И даже предельное напряженье?
Тогда усложняется разговор?»
«А если волненье? Тогда простите…
И тут ни с кого уже не взыщите…»
И вышел, нахмурившись, в коридор.

Что в мире артисту важней всего?
Нет, время не значит тут ничего,
Ведь жизнь – это труд, впрессованный в чувство!
А если точнее еще сказать,
То все что имеешь, не жаль отдать
За миг, за редчайший накал искусства!

Гудит в напряженье громадный зал,
Уж свет исступленно гореть устал:
Бинокли, цветы, пестрота нарядов…
Зал переполнен, он дышит… ждет.
Когда, наконец, маэстро шагнет
Сюда, под скрещение сотен взглядов?!

И вот, словно вдруг одолев предел,
Он даже не вышел, а пролетел,
Встал у рояля, прямой и гибкий,
Весь – светлых и радостных чувств исток,
В приветственном жесте вскинул смычок,
Бросая в бушующий зал улыбки.

И тут же вдоль кресел пополз змеею
Шепот: «Да он же здоров, как бог!
А нам говорили, маэстро плох…
Но вот ведь как лгут болтуны порою!...»

Скажите мне: сколько бывает рук
В час вдохновенья у музыканта,
В главный, сияющий миг таланта!
Две? Двадцать две? Или двести вдруг?!

И кто догадается, сколько воли
Обязан собрать человек в кулак,
Чтоб, выпив все средства от дикой боли,
Стоять и сиять, точно вешний стяг!

Да что там стоять?! Не стоять, а взвиться
Над залом, людьми, над самим собой
Всей страстью искусства и всей душой.
Рассыпаться, сгинув и вновь родиться!
Швырнул виртуоз огневой каскад
Из муки, восторгов и бури счастья.
И был он сейчас здесь верховной властью
И каждому сущему друг и брат!

Звездам берлинским в пору упасть
Нынче к ногам скрипача России!
А слезы в глазах – это только часть
Чувств, заполнивших сердца людские!
Назавтра – газеты! Тучи газет:
«Маэстро, исполненный вдохновенья!»,
«Огромный успех! Артистизм, горенье!»,
«Удач ему новых на сотни лет!»

Но много ли пресса о жизни ведала?
Статьи чуть не плавились от похвал!
Да только маэстро их не читал,
Его на рассвете уж больше не было…

Эдуард Асадов 1993