Настанут холода,
Осыпятся листы -
И будет льдом - вода.
Любовь моя, а ты?

И белый, белый снег
Покроет гладь ручья
И мир лишится нег...
А ты, любовь моя?

Но с милою весной
Снега растают вновь.
Вернутся свет и зной -
А ты, моя любовь?

1925

Георгий Иванов.Что мы знаем о нем?

Что он стал поэтом в Петербурге — в молодости любителем старины, ценителем «пожелтевших гравюр» и «галантных празднеств», певцом закатов и романтических таверн, холодным мастером, разбазаривавшим свой дар… «Таков был общий приговор».

Знаем и другое. Покинув в 1922 году Россию, он «вдруг и сразу» стал большим, а в конце концов то ли «первым поэтом русской эмиграции», то ли «последним петербургским поэтом». Если не тем и другим сразу.

Детство будущего поэта прошло в родовом имении, которое располагалось в Ковенской губернии и завернулось поступлением в Ярославский кадетский корпус, откуда он позже был переведен во 2-й кадетский корпус Санкт-Петербурга. Однако сам юноша не горел желанием стать офицером, он уже начал писать стихи и все больше склонялся к светской жизни.

Я бы зажил, зажил заново

Не Георгием Ивановым,

А слегка очеловеченным,

Энергичным, щеткой вымытым,

Вовсе роком не отмеченным,

Первым встречным-поперечным —

Все равно какое имя там…

(Все туман. Бреду в тумане я…»)

Книги были для Георгия спасением и бегством от унылой повседневности. Немудрено, что раньше или позже он должен был начать писать и сам. К счастью, у него оказался хороший ритмический слух и талант к сочинению стихов. Тут ему действительно «крупно повезло». И в какой-то мере спасло не только от военной карьеры, но и от наказаний за нарушение присяги, которую он, став поэтом, постоянно пренебрегал, проводя время с богемой в «недозволенных местах».

В 1908—1909 учебном году воспитатель замечает: «…увлекся сочинениями декадентских стихотворцев, что не могло не отразиться на его занятиях в дурную сторону». В этом году Георгий Иванов аттестации («по болезни») снова не получает и еще раз остается на второй год, теперь уже в 3-м классе.

В следующем 1909—1910 году поведение Георгия меняется в положительную сторону. Он нашел себя и пишет теперь стихи, полные горечи загнанного в «устав» подростка:

Он — инок. Он — Божий. И буквы устава

Все мысли, все чувства, все сказки связали.

В душе его травы, осенние травы,

Печальные лики увядших азалий. <…>

И стынет луна в бледно-синей эмали,

Немеют души умирающей струны…

А буквы устава все чувства связали,–

И блекнет он, Божий, и вянет он, юный.

Осенний брат, 1910

Вскоре в газетах появились его первые публикации, молодого поэта заметили и перед ними стали открываться двери в мир столичной богемы. Георгий Иванов дружески общался с Чулковым и Городецким, он все чаще появлялся в окружении Блока и Северянина, но сам больше всего любил стихи Николая Гумилева. Впрочем, последний не особо жаловал шумные компании и его было сложно встретить на поэтических вечеринках.

 В стихотворении, вдребезги раскритикованном Николаем Гумилевым, дается такой его портрет в сюжете из семейного «предания» о его первой, якобы «в подземелье замученной», жене:

Беспокойно сегодня мое одиночество —

У портрета стою — и томит тишина.

Мой прапрадед Василий — не вспомню я отчества —

Как живой, прямо в душу — глядит с полотна.

Темно-синий камзол отставного военного,

Арапчонок у ног и турецкий кальян.

В закорузлой руке — серебристого пенного

Круглый ковш. Только видно, помещик не пьян.

 Потому что в центральном стихотворении сборника «Шотландия, туманный берег твой…» он как бы прощается со своей Шотландией. Георгий Иванов издал этот сборник в 1916 году, а последний раз пребывал на литовских землях летом 1914 года: проводил каникулы в имении под Вильно, путешествовал по Литве и местам своего детства — как раз перед началом Первой мировой войны (литовские территории уже в 1915 году были оккупированы Германией). Вот с этой, недоступной ныне «Шотландией» своего детства, вымышленной и реальной одновременно, и прощается Георгий Иванов в «Вереске»:

Шотландия, туманный берег твой

И пастбища с зеленою травой,

Где тучные покоятся стада,

Так горестно покинуть навсегда!

Ужель на все гляжу в последний раз,

Что там вдали скрывается от глаз,

И холм отца меж ивовых ветвей,

И мирный кров возлюбленной моей…

Прощай, прощай! О, вереск, о, туман…

Тускнеет даль, и ропщет океан,

И наш корабль уносит, как ладью…

Храни, Господь, Шотландию мою!

Сборник стихов «Вереск» — это не что иное, как переживание и свидетельство привязанности поэта к своей покинутой литовской родине и к своим близким. Никакое это не описание «антикварной лавки» (Гумилев). Недаром при упоминании о дедовском кисете «слезинки бисера блестят»… Ни критика Гумилева, ни выпад Ходасевича его не убедили: уехав из России, первое, что он делает, так это переиздает «Вереск». Хотя и в несколько измененном составе, но — «Вереск». Он выполнил свое желание создать в стихах памятник своей семье и своей «Шотландии». И это — главное.

В 1920 году, после захвата Польшей Виленского края, вспомнит Георгий Иванов о своей «Шотландии» еще раз в стихотворении «Теперь я знаю — все воображенье, / Моя Шотландия, моя тоска!», как бы подтверждая предчувствие61,  что ему никогда больше не дано вернуться на литовские земли.

Осенью 1922 года Георгий Иванов вместе со своей женой, поэтессой Одоевцевой, отправляется по командировке в Берлин. В 1923 году супруги переезжают жить в Париж.

В 1930 публикуется сборник стихов  Георгия Иванова «Розы».
В годы эмиграции  Георгий Иванов выступает как прозаик: мемуары «Петербургские зимы» (1928, Париж), «Третий Рим» (1929, незаконченный роман).

Осенний ветер беспокойно трубит,

И в берег бьет холодная вода.

Изгнанник ваш, он никого не любит,

Он не вернется больше никогда!

И покидая этот мир печальный,

Что так ревниво в памяти берег,

Не обернется он, услышав дальний —

«Прости, поэт» — пророкотавший рог.

Мне все мерещится тревога и закат,

Снастей и мачт узор железный,
Волнуешь сердце сладко ты,
Когда над сумрачною бездной,
Скрипя, разводятся мосты.

Люблю туман светло-зеленый,
Устоев визг, сирены вой,
Отяжелевшие колонны
Столетних зданий над Невой.

Скользят медлительные барки,
Часы показывают три...
Уже Адмиралтейства арки
Румянит первый луч зари;

Уже сверкает сумрак бледный
И глуше бьет в граниты вал...
Недаром, город заповедный,
Тебя Великий основал!

И ветры с Ладоги — недаром
Ломали звонкий невский лед —
Каким серебряным пожаром
Заря весенняя встает!

Светлеет небо над рекою,
Дробятся розы в хрустале,
И грозен с поднятой рукою
Летящий всадник на скале.

1935

В 1938 году в Париже выходит лирическая проза  Георгия Иванова «Распад атома».

Я люблю безнадежный покой,
В октябре - хризантемы в цвету,
Огоньки за туманной рекой,
Догоревшей зари нищету...
Тишину безымянных могил,
Все банальности "Песен без слов",
То, что Анненский жадно любил,
То, чего не терпел Гумилев.
1954

Последние три с половиной года жизни Георгия Иванова прошли на Юге Франции, в курортном городке Йер, департамент Вар, на побережье Средиземного моря. С февраля 1955 года он вместе с Ириной Одоевцевой жил там в пансионе для одиноких пожилых людей, не имеющих собственного жилья, находясь на государственном обеспечении.

Повторяются дождик и снег,

Повторяются нежность и грусть,

То, что знает любой человек,

Что известно ему наизусть.

И, сквозь призраки русских берез,

Левитановски ясный покой

Повторяет все тот же вопрос:

«Как дошел ты до жизни такой?»

 1956

 

Умер Георгий Владимирович Иванов в 1958 году в доме для престарелых на юге Франции.