А в нашем рыбацком посёлке так: за днём наступает день, рождаются дети, еда проста и сети висят везде. В плетёных сетях не найдешь дыры. Их издавна берегут. И лодки лежат косяками рыб, скучая на берегу.
Приходит румянцем пылать закат, внучатам поют деды:
— всё будет спокойно, но лишь пока не станешь искать следы, пока ты с богами не вступишь в спор, желая судьбы иной.
Я был ещё мал, я смотрел в упор, как лижет песок волной, как с ветхим забором воюет хмель, кудрявится алыча.
И море шептало:
— недобрый змей ворует беспечных чад. На йоту поверил, что ты, малыш, от смерти заговорён — а тут от удара хвоста валы встают с четырех сторон. И ты, лягушонок на дне ковша, вглядевшийся в суть вещей, в момент забываешь, зачем дышать и кто ты такой вообще: строитель моста, или может, мост, рыбак, альбатрос, пират.
Но самое страшное, если монстр похож на тебя как брат, как будто игрушки у вас одни, делили и сны, и хлеб. Потянет в дорогу, пойдешь за ним и сгинешь в чужой земле. Возможно ли в ней уцелеть? Едва, не зная чужой волшбы.
А змей обернётся — всё та же тварь, какой он всегда и был.
А в нашем рыбацком посёлке вот: работай, корми семью. Когда отмечал двадцать первый год — подумал, что я боюсь весь век просидеть, промечтать, смолчать. И месяц сиял — клинок, когда находил на песке печать босых великанских ног. Звала, полустёртая, за собой.
Цепочкой манила вдаль. Останься, не надо, — шипел прибой, — ты помнишь про змея, да? Он в складках заката, он скользкий шёлк, скала, первобытный дух.
Однажды от родины я ушёл, и я до сих пор иду туда, где кончается горизонт. Теперь я могу сказать: сегодня приснился нелепый сон — у монстра мои глаза. Проснулся и понял, что жизнь и цель бесхистростны как пятак. Я змей и охотник в одном лице, чудовище и чудак. Поэтому, если я стану дым (а если устану — дом), то сам наступлю на свои следы и сильным взмахну svirel_poetry