Васюганские болота начинаются не с карты и не с первых километров гнилой воды. Они начинаются с тишины — такой плотной, что собственное дыхание кажется святотатством. Место, которое наши предки обходили стороной. Нарымский край — старое название территории, которую сегодня занимают Великие Васюганские болота в Западной Сибири. Оно было так пусто, так непроходимо и так далеко от всего, что сюда с 1835 года отправляли тех, кого хотели спрятать от мира. Но болото хранит нечто куда более древнее, чем чья-то ссылка.

Мой проводник, Степан Петрович, потомственный селькуп из вымирающей деревни на окраине заповедника, остановился на зыбком берегу и долго вглядывался в ржавую гладь воды, затянутую ряской.

— Ты думаешь, это просто грязь, — произнес он, не оборачиваясь. — А это живое. Оно дышит. Оно движется.

Я журналист, и мое задание — написать очерк о самых больших болотах планеты. Площадь Васюганских болот — 53 000 квадратных километров. Это больше, чем Дания, больше, чем Швейцария. Это два процента всех торфяных болот Земли и при этом одно из наименее исследованных мест в России. Летом сюда не проехать — техника тонет. Зимой морозы до минус тридцати пяти. Большая часть территории не обследована ни одним археологом. Болото не пускает, но то, что оно успело в себя вобрать, уже достаточно для одиннадцати тайн. И сегодня я прикоснусь к каждой из них.

— Смотри под ноги, — сказал Степан Петрович, протягивая мне длинный шест. — Здесь нет дна в привычном смысле. Только торф, мох и время.

Васюганские болота — не стоячая трясина, это живой организм, который движется. Десять тысяч лет назад на этом месте была лесостепь. Потом начался процесс заболачивания, медленный, неостановимый, похожий на то, как пустыня поглощает плодородные земли. Сначала здесь было девятнадцать отдельных болотных участков. Постепенно они слились в один массив. За последние пятьсот лет болота выросли в четыре раза. Сейчас они расширяются ежегодно примерно на восемьсот гектаров суши. Не потому, что кто-то их затапливает. Просто сфагновый мох, основной строительный материал болота, растет и вглубь, и вширь, создавая новый торф, поглощая новые пространства. Там, где раньше был лес или луг, сначала появляется влажная почва, потом мох, потом трясина. Процесс необратим.

Я шел за проводником по едва заметной гати, выложенной полусгнившими жердями. Один неверный шаг — и сапог проваливался в холодную жижу по колено. Вокруг стояли мертвые, обросшие лишайником сосны, и было трудно поверить, что вся эта бескрайняя топь — всего лишь верхний слой колоссального архива. Один сантиметр торфа — это десять лет. Максимальная глубина залежей здесь десять метров. Это значит, что слои у самого дна помнят времена, когда по этим местам ходили последние мамонты. Болото буквально складывает время, слой за слоем, год за годом, век за веком. По расчетам ученых, если болото продолжит расти с нынешней скоростью, через несколько столетий оно поглотит территории, на которых сейчас стоят поселки. Процесс уже идет. Деревни на окраинах болот одна за другой пустеют — не только из-за экономики, но и потому, что сама земля под ними становится мягче с каждым десятилетием. Болото не спешит, ему некуда торопиться, у него впереди еще тысячи лет.

К вечеру мы вышли к крошечному островку суши, где Петрович устроил привал. Он развел костер на куске железного листа, чтобы не прожечь торф, и долго молчал, глядя в пламя.

— В шестьдесят восьмом, — заговорил он вдруг, — здесь недалеко, на реке Варен-Игай, археологи нашли бронзовые маски. Личины Васюганья. Две с половиной тысячи лет им. Ученые тогда не собирались делать открытий, просто осматривали берег. А нашли такое, что до сих пор объяснить не могут.



Я знал эту историю. Маски изучила археолог Людмила Чиндина и опубликовала работу «Древние личины из Васюганья». По ее версии, эти предметы считались вместилищами душ. Их клали к покойнику, чтобы его дух нашел пристанище и не блуждал по болоту. Но главная загадка — не назначение масок, а их происхождение. Какой народ их изготовил, неизвестно. Маски внешне схожи с так называемыми рёлкинскими, но технология литья принципиально другая. Ни одна известная культура того периода и региона точно не подходит. По одной из версий, это шаманские маски. По другой — маски для ритуальных кукол, которых использовали как обереги. Кто прав, непонятно, потому что главного источника ответов нет. Рядом с местом находки был курган. Его так и не вскрыли. Наступающее болото отрезало доступ. Рыхлый торф, гнус, невозможность завести оборудование летом, а зимой — морозы. Возможно, именно в кургане лежат ответы. Возможно, болото намеренно спрятало их глубже. Чиндина прямо писала об этом: чтобы полноценно исследовать место находки, нужна экспедиция, которая пока не состоялась. Раскопки на реке Варен-Игай не проводились до сих пор.

— А ты знаешь легенду о Шилапкубе? — спросил Петрович.

Я кивнул. В пантеоне селькупов, коренного народа, живущего на окраинах болот, есть существо, которое не вписывается ни в одну известную мифологическую систему. Его зовут Шилапкуб — семикрылый медведь, олицетворение злого начала. Но у него есть еще два обличья: исполинский орел с перьями-ножами и громадный змей. Одно существо — три формы. В мифах народов Сибири персонажи с тремя обличьями встречаются, но семь крыльев — деталь исключительная. Такого образа нет ни в одном другом фольклоре региона.

— Это не просто сказка, — сказал старик. — В пятьдесят восьмом году у деревни Староюгино нашли клад шестого века. Семнадцать предметов из бронзы. Один из них изображал медведя, стоящего на задних лапах и держащего в передних лапах человека. Это Шелапкуб. Вещественное доказательство культа, которому больше тысячи лет. Бронза не лжет. Похожие фигурки находили и в других местах: под Томском, на берегу реки Малые Киргизки в 1896 году, на реке Тартас — еще одно изображение медведя, держащего человека. Образ кочевал по региону задолго до того, как его зафиксировали этнографы. Это не локальная сказка одного поселения. Это широко распространенный культ, корни которого уходят глубоко. Некоторые лингвисты полагают, что само слово «Васюган» восходит к слову «вес» — чудовище, змей. Если это так, то в названии реки и болота изначально зашито имя этого существа. Люди назвали место в честь того, кто в нем обитал, и, судя по всему, боялись его достаточно, чтобы запомнить навсегда.

На следующее утро мы двинулись вглубь топи. Петрович показывал мне едва заметные следы на мху — звериные тропы, которые вели к невидимым островам. Он рассказывал о своем народе, о том, как селькупы оказались здесь. Их происхождение долгое время оставалось загадкой. Исследования показали неожиданное: корни их культуры уходят к пазырыкской цивилизации, кочевникам, обитавшим на Алтае в шестом — третьем веках до нашей эры. А сама пазырыкская культура имеет глубокие связи с древним Ираном и кочевыми народами скифского мира. Пазырыкцы — народ, который щедро покрывал тела татуировками и мумифицировал умерших. Их погребения в ледяных курганах Алтая сохранились благодаря вечной мерзлоте: с татуировками, одеждой, едой, украшениями. Именно их потомки через века скитаний и переселений оказались в итоге у края сибирской топи и остались здесь навсегда.

Медведь для селькупов не просто животное. Это ближайший родственник человека, вместилище душ предков. Если приходилось столкнуться с медведем-людоедом, его долго терпели, объясняя произошедшее проступками самого человека. Как описывал автор восемнадцатого века Григорий Новицкий, у самоедов шкуре медведя воздавали почти божественные почести. Перед ней плясали, пели и целовали ее с почтением. Эта культура пришла сюда за тысячи километров из степей Центральной Азии, дошла до болота и осталась у его края.

Мы остановились у небольшого озерца, посреди которого всплывали пузыри газа. Петрович ткнул в них пальцем.

— Один миллиметр в год, — сказал он. — С такой скоростью нарастает торф. Это медленнее, чем растут ногти. Именно эта медлительность делает торф одним из самых точных архивов на планете. Каждый слой — это год. Каждые десять слоев — десятилетие. В торфе запечатываются пыльца исчезнувших растений, споры древних грибов, кости доисторических животных, предметы, потерянные или брошенные людьми тысячелетия назад. Максимальная глубина торфяного слоя здесь десять метров. Это десять тысяч лет законсервированной истории, сложенной в стопку толщиной с трехэтажный дом.



Я вспомнил, что читал в отчетах томских ученых: они нашли в торфяной толще Васюганья нечто неожиданное. Семена растений, исчезнувших после ледниковых эпох, и микроорганизмы, пережившие несколько циклов оледенения. Живые — в смысле способные к реактивации при определенных условиях. По сути, болото хранит биологический материал, который нигде больше на планете не сохранился. Некоторые из этих семян дают представление о том, какой была флора Сибири до того, как последний ледник отступил. Под ногами у нас — капсула времени, в которую складывалось всё, что происходило здесь за последние десять тысяч лет. Но большая часть торфяной летописи так и не прочитана. Добраться до глубоких слоев в условиях живого болота крайне сложно. Торф под давлением смыкается, скважины заплывают, работа требует специального оборудования и месяцев. Что еще лежит там, неизвестно. И это, пожалуй, самая точная формулировка для Васюганских болот в целом.

— Ты думаешь, болото — просто грязь? — Петрович усмехнулся. — Оно дышит за всю планету. Один гектар Васюганского болота поглощает углекислый газ в десять раз больше, чем гектар леса той же площади. За год всё болото связывает от трех до десяти миллионов тонн CO₂ и производит около четырех миллионов тонн кислорода. В торфяных залежах законсервировано более миллиарда тонн углерода — вещества, которое накапливалось здесь тысячелетиями и никуда не уходило. Болото — это не просто природный объект, это планетарный механизм климатической стабилизации.

Он замолчал, наблюдая за пузырьками метана, поднимающимися со дна озерца.

— Но у болота есть и обратная сторона, — продолжил я. — Одновременно с поглощением CO₂ оно выделяет метан. Парниковый газ, который примерно в двадцать пять раз мощнее углекислого. Там, где болото сильно обводнено, метан выделяется интенсивнее. Иногда его пузырьки прорываются через водяную поверхность целыми столбами, особенно в теплые летние месяцы. Это задокументировано томскими учеными из Института мониторинга климатических и экологических систем. Баланс пока в пользу поглощения, но только пока болото живое и обводненное. Если торфяники высохнут или загорятся, весь накопленный за тысячелетия углерод вернется в атмосферу разом. Ученые называют это углеродной бомбой. Одно только Васюганское болото в случае деградации способно выбросить в атмосферу столько CO₂, что это ощутит весь климат северного полушария. Торфяные пожары горят не снаружи, а внутри, в глубине слоев. Их почти невозможно потушить. Болото не просто живет — оно регулирует планету.

Петрович согласно кивнул и повел меня дальше, в сторону покинутой деревни, о которой я знал лишь из архивных документов. С 1835 года Нарымский край был официальным местом ссылки. Сюда отправляли декабристов, потом революционеров всех мастей, потом старообрядцев. Болото служило тюрьмой без стен и без охраны: бежать было некуда, добраться до цивилизации невозможно. Сама природа держала крепче любого конвоя. Но задолго до этого болото само находило тех, кто искал изоляции.

В 1882 году чиновники Томской губернии, проводя очередную перепись, наткнулись в глубине Нарымского края на поселение старообрядцев-раскольников. Семьсот двадцать пять человек. Они жили там с начала девятнадцатого века в полной изоляции от внешнего мира. Построили дома, распахали пашни, завели скот, организовали школу и молельный дом. Никто не знал об их существовании. Они сами об этом позаботились — намеренно выбрали самое непроходимое место, чтобы власти не нашли. Добраться до них можно было только по реке, в краткий период навигации. Зимой вообще никак. Болото скрыло их на несколько десятилетий так надежно, что они успели вырастить целые поколения, ни разу не видевшие города и не знавшие, что снаружи уже сменилось несколько эпох. Сколько еще подобных поселений так и не было найдено, не знает никто.

Мы вышли к развалинам домов на сухом пригорке. Петрович показал на ржавую вывеску, валяющуюся в траве: «Новый Васюган». Я знал историю этого поселка. В 1949 году геологи нашли под Васюганскими болотами нефть. Первое месторождение, потом еще одно. К 1970-м годам их было уже больше тридцати. Болото, которое столетиями считалось ни на что негодным краем, непригодным ни для жизни, ни для хозяйства, оказалось сидящим на одном из крупнейших нефтегазовых бассейнов страны. Его прозвали нефтяным Клондайком. Сюда пришла техника, проложили дороги прямо по торфу, построили нефтепровод и газопровод. Появился поселок с характерным названием Новый Васюган. Газ начали добывать и поставлять в Томскую область и Кузбасс.

— Только вот моим предкам, селькупам и хантам, жившим здесь тысячелетиями, этот газ не доставляли, — с горечью сказал Петрович. — Трубы шли мимо наших поселков. Добыча нанесла болоту серьезный ущерб. Гусеничная техника разрушала верхний слой мха — тот самый, который и обеспечивает жизнь болота. Трубопроводы прорывались, нефтяные пятна расходились по торфяным грядам. Накопление в торфе тяжелых металлов, свинца, кадмия было задокументировано исследователями. В конечном счете большую часть территории закрыли как заповедную, но то, что уже добыли и повредили, не вернуть.

Он замолчал и указал на небо. Там, высоко в серой пелене облаков, недавно пролетел самолет. Но Петрович имел в виду другое.

— А еще сверху падают ракеты.

Я знал и это. Ступени ракет-носителей, запускаемых с космодрома Байконур, после отделения падают в расчетные районы на территории России. Часть этих районов попадает на территорию Васюганских болот. Вместе со ступенями падают остатки несгоревшего топлива — гептила. Гептил, несимметричный диметилгидразин, — высокотоксичное вещество первого класса опасности. Оно поражает печень, центральную нервную систему, накапливается в биологических цепочках. Остатки топлива оседают в торфе, попадают в воду. Болото, которое само является гигантским природным фильтром и источником воды для десятков рек Сибири, накапливает это вещество в своих слоях и постепенно передает его в водоемы. Долгосрочные последствия этого процесса не изучены в полной мере — попросту потому, что добраться до большинства точек падения крайне затруднительно. Деревни на окраинах болот, попавшие в зону падения фрагментов, постепенно пустели. Жить рядом с местами регулярного загрязнения становилось всё труднее. Некоторые села превратились в брошенные. Сначала уехала молодежь, потом остальные. Заповедник был создан в 2017 году, но он покрывает лишь часть огромного массива. Зоны падения ступеней частично пересекаются с охраняемыми территориями. Проблема остается нерешенной. Болото поглощает то, что в него падает с неба, как и всё остальное.

Когда мы вернулись к базовому лагерю, уже смеркалось. Я сидел у костра и думал о том, что Васюганский государственный природный заповедник — федеральный. Это означает, что вход запрещен для всех без исключения. Без специального пропуска и без сопровождения государственного инспектора — никак. Никаких ягод, никакой рыбалки, никакой охоты, никаких прогулок. Нарушение — административная ответственность. Хрупкое равновесие болотной экосистемы, говорят ученые, можно нарушить одним неосторожным шагом, и последствия могут быть необратимы. Площадь заповедника — чуть больше шестисот тысяч гектаров. Площадь всего болотного массива — пять с половиной миллионов гектаров. Заповедник закрывает примерно одну девятую часть. Остальное формально открыто, но фактически недоступно. Восемьдесят процентов территории — всё еще terra incognita. Большинство рек, протекающих через болото, не обследовано. Большая часть береговых линий не изучена. Курган у реки Варен-Игай, найденный рядом с масками в 1968 году, не вскрыт до сих пор, спустя более полувека. Культуры, оставившие следы в десятом — первом веках до нашей эры — усть-тартасская, одинцовская, кротовская, — изучены лишь по фрагментам на самых краях болота. Что находилось в их центре, каковы были их ритуалы, куда они ушли и почему, никто не знает.



Болото растет. Каждый год оно поглощает еще восемьсот гектаров суши вместе со всем, что на них есть. Лет через сто часть того, что еще можно было бы исследовать, окажется под метром торфа. Следующий слой закроет предыдущий навсегда. Оно не ждет и не спрашивает разрешения.

Перед тем как погасить костер, я спросил Петровича, что он думает о европейских «болотных людях» — телах, которые находят в торфяниках Британии, Ирландии, Дании, Нидерландов. В кислой среде, без кислорода, с антибактериальными свойствами сфагнового мха, органика не разлагается веками. Видны следы на коже, изучено содержимое желудков, известно, что человек ел в свой последний день. Большинство этих находок датируется пятым веком до нашей эры — четвертым веком нашей эры. Условия консервации здесь, на Васюгане, аналогичны европейским, а по масштабу многократно превосходят их. Болото в десятки раз больше всех европейских торфяников, вместе взятых. Но раскопки здесь не проводились. Никто не знает, что лежит в торфяных слоях Васюганья. Никто не проверял систематически. Добраться летом невозможно — трясина. Зимой морозы до минус тридцати пяти, и промерзший торф не поддается никакому инструменту. То, что сохранилось и было найдено случайно — кости доисторических животных, семена исчезнувших растений, бронзовые предметы неизвестных культур, — это ничтожная доля того, что болото держит внутри. Намеренных систематических раскопок не было никогда. Под ногами может лежать всё, что угодно. В идеальной сохранности уже тысячи лет.

Петрович долго молчал, глядя в угасающие угли. Потом сказал:

— Болото не торопится с ответами. Зато оно умеет ждать. Мы уйдем, а оно останется. И следующий слой ляжет поверх наших следов.

Я уезжал на рассвете. Вертолет поднялся над бескрайним зеленым морем, и я увидел то, что не мог разглядеть с земли: как болото дышит, как движется, как стирает границы между водой и сушей. Внизу, под тонким слоем мха, лежали десять тысяч лет законсервированной истории. Маски без имен. Курганы без ответов. Семикрылый медведь, застывший в бронзе. Семена, готовые проснуться через тысячу зим. И люди, которые избрали эту топь своим домом, чтобы их не нашли.

Васюганские болота — место, где под ногами десять тысяч лет истории, где в торфе лежат предметы народов, которым мы так и не дали имен. Большинство из этого задокументировано. Ничто из этого не объяснено полностью. Болото не торопится с ответами, зато оно умеет ждать.

Источник