Как-то не сложилась личная жизнь у Лидии. Конечно, как и все мечтала в юности о принце, красивом и добром, даже замуж вышла за односельчанина Григория. Лидия не была красавицей, да и Гришка обыкновенный деревенский парень, но поженились.

Прожив два года, Гришка решил уехать на заработки, хотел построить свой дом, жили у его родителей. Но строить дом не так-то просто на деньги, которые он зарабатывал здесь. Уже родилась дочка Настя.

- Лид, поеду я денег подзаработаю, что тут у нас в деревне? Вон Мишку встретил из соседней Ольховки, только что приехал домой, три месяца работал на стройке в Подмосковье. Говорит, строительство там большое, деньги приличные привез. Зовет меня с собой, - делился вечером Гришка, когда жена кормила его ужином.

- А как же мы с Настеной, она еще совсем кроха, пока вырастет.

- Ты не одна живешь, родители мои тебя не обидят.

Не смогла уговорить Лида мужа, он приводил веские аргументы, да и хотелось ей быть хозяйкой в своем доме, пусть небольшом, но своем. Согласилась, уехал Григорий. Только два раза и приехал муж на месяц, привез хорошую зарплату, Лида радовалась. А потом уехал и больше не вернулся.

Правда прислала весточку с тем же Мишкой на словах. Когда Мишка вошел в дом, Лида сразу поняла, с плохой вестью заявился он.

- Лида, не хотелось мне конечно, заходить к вам, но Гришка просил передать, не вернется он к тебе. Завел он там новую семью, уже и ребенка поджидают. Окрутила его наша повариха, потерял он голову, живут в ее квартире. Ты, извини, Лид, что с плохой вестью… - потоптавшись немного и махнув рукой он вышел.

Переживала Лида очень. Осталась с трехлетней дочкой, свекровь уговаривала, на чем свет ругала своего сына, но что делать. Вернулась Лида к матери в дом, тем более та приболела, отца давно не было в живых.

Прошло время. Лида приняла ухаживания местного Пашки, красивого, но шелопутного, любителя веселья и гулянок. Через год родилась дочка Аришка. Когда Аришке было полтора года, подвыпивший Пашка на своем тракторе перевернулся под обрыв речки, как раз была весна, река разлилась и подмыла крутой берег.

Овдовевшая Лида замуж больше не пошла. И не то, чтобы мужики в деревне перевелись нет, заглядывались на нее, вдовую, справную, с хозяйством и двумя дочками. Но Лидия отмахивалась: хватит, натерпелась.

Старшая Настя, росла не в мать и не в отца. Лидия-то в девках видная была, Гришка не красавец, но тоже ничего. А Настя серенькая, костлявая, нос горбинкой, волосы жидкие, мышиного цвета.

- Страшненькая Настя, - жалеючи говорили старухи на лавочке.

Дети и вовсе не жалели: в школе дразнили «Жирафой» за длинную шею и сутулые плечи. Настя молчала, только сжимала зубы. Зато училась так, что учителя ахали: математика, физика, всё схватывала на лету. Но после окончания школы сказала матери тихо:

- В город не поеду. Там меня совсем заклюют за мою «красоту», останусь тут.

Лидия всплакнула в подушку, но перечить не стала. Устроилась Настя учетчицей, сидела в конторе, сводила ведомости. В деревне её жалели и одновременно побаивались: слишком умная, слишком молчаливая. Замуж никто не звал, да Настя и не глядела на парней. Понимала, что не красавица, давно смирилась.

Зато младшая, Аришка, уродилась вся в отца Пашку. Та же черная бровь вразлет, те же глаза с поволокой, те же припухлые губки. С детства Аришка была королевой. В школе девчонки завидовали, но тайно старались подражать, так же голову наклонять, так же смеяться, так же заплетать косы. Аришка вертела парнями как хотела. В пятнадцать уже ходила с выпускниками, в шестнадцать с командировочными, приезжавшими из города на уборку урожая.. Лидия ловила себя на мысли, что смотрит на младшую дочь с каким-то тревожным восхищением и болью, потому что Аришка - красавица. Она просто горела, жила, как хотела, не прислушивалась к словам матери.

После школы Аришка укатила в город. Собрала чемодан, поцеловала мать в щеку, Настю.

- Не переживай, мам. Мне надо за себя и за Настю отлюбить, - сказала улыбаясь, уже стоя на подножке автобуса.

Лидия тогда не поняла. А Настя поняла. Проводила сестру взглядом и вернулась в свою конторку.

Прошло три года. Аришка приезжала редко. На Рождество, иногда на Пасху. Всегда неожиданно, всегда шумно: хлопала дверью, пахло от нее духами терпкими и дорогими, на руках браслеты, на шее кулончик с блестящим камнем. Одевалась броско и со вкусом. Где работала, не говорила толком. То ли администратором в салоне, то ли еще кем. Лидия подозревала неладное, но спрашивать боялась. Аришка отмахивалась:

- Всё нормально, мам. Меня там любят. И я умею любить. За двоих.

Лидия однажды не выдержала, спросила Настю:

- Ты хоть знаешь, чем она там занимается?

Настя долго молчала, потом сказала ровно, без осуждения:

- Тем, что умеет. Мы с тобой так не умеем.

Настя оглянулась на на пыльную герань на подоконнике, на серое мартовское небо за окном.

- Живет Аришка в городе хорошо и весело, за себя и за меня. Ты разве не видишь, мам?

Лидии стало неуютно от слов Насти. Она хотела закричать, что каждой своя жизнь дана. Но посмотрела на старшую дочь, на её бледное лицо, на её покорные руки, перебирающие бумажки, на её одиночество и промолчала.

Аришка приехала в мае, на неделю. Привезла Насте платье синее, шелковое, с открытыми плечами. Настя померила перед маленьким трюмо, посмотрела на себя и тихо повесила платье в шкаф.

- Носи, сестренка, тебе к лицу, - сказала Аришка, на ней были новые туфли на шпильке и новое кольцо с камнем.

Поздно вечером сестры сидели на крыльце, пили чай. Настя спросила вдруг:

- Ты счастлива, сестренка? - Аришка откинула волосы, блеснули серьги.

- А какая разница? Я живу по-настоящему. А тут всё не так. Коровы, ведомости, клуб один раз в неделю. Ты же могла, Настя. Ты умная, ты бы в городе пробилась. Училась бы дальше. Нашла бы…

- Кого? - перебила Настя. - Ты про любовь? Меня никто не полюбит. Сама видишь, не красавица я, вот ты унас, это да…

А утром Аришка уехала. Мать смотрела ей вслед с крыльца и думала:

- Правильно ли я сделала, что больше замуж не пошла? Может, если бы был мужик в доме, и Настя бы поверила, что её можно любить, - Лидия заплакала, уткнувшись в жесткий фартук.

Настя вышла к ней, присела рядом.

- Не плачь, мам. Я же рядом… Может, так и надо, такая судьба у нас…

И они замолчали. Над деревней вставало тяжелое, туманное утро. Аринка приехала в конце августа, когда уже яблоки пахнут медом и закаты длинные, тоскливые. Приехала не как обычно с хохотом, с гостинцами, а тихая, бледная. Лидия сразу поняла. Аринка молчала, только ресницы дрожали.

- Я так и знала, - сказала Лидия жестко, даже не взглянув на дочь. - Принесешь в подоле. Иного от тебя ждать не приходилось.

Аринка не огрызнулась. Сказала тихо:

- Не ругайся, мам. Сама знаю.

Неделю просидела Аринка на веранде, пила чай с травами, иногда куда-то выходила. Настя косилась на её округлившийся живот, молчала. А потом Аринка надела красивое платье и пошла по деревне. Вернулась через два часа с новостью:

- Степан Вересов ко мне сватается. Помнишь? Рыжий такой, из крайнего переулка.

Лидия вспомнила. Степан тихий парень, никому не мешал. Год назад отслужил, мать свою прошлой зимой схоронил, сердцем маялась. Жил один в стареньком доме с голубыми наличниками. Был молчаливый, но бабы говорили:

- Добрый Степка. И руки золотые, а местные девки на него внимания не обращают, невидный, стеснительный.

Свадьбу сыграли тихую. Аринка в светлом платье, с животом, который уже был виден, но была такая красивая, что Степан смотрел на неё и слова вымолвить не мог, только краснел до корней своих рыжих волос. Выпили самодельного вина, и молодые ушли в Степанов дом. Лидия выдохнула, может, одумается, осядет.

Родился Тимка под самый Новый год. Степан в роддом приехал с цветами и коробкой конфет, двумя бутылками шампанского, с ним Лидия и Настя. А когда вынесли сверток, прижал его к себе, как самую большую драгоценность. Степан говорил всем:

- Мой сын. Мой, - и так это у него получалось убедительно, что чужие верили. Свои молчали.

Три месяца Степан не спал ночей. Готовил смесь, пеленал, качал на руках. Он и полы мыл, и стирал, и к Насте бегал совета спросить, она ж учетчица, умная, может, и про детей всё знает. Аринка сидела в декрете, но скучала. Её тянуло к зеркалу, к духам, к той жизни, где туфли на каблуках, а не резиновые сапоги. Степан этого не замечал, он был счастлив.

А потом, в мартовское утро, Аринка ушла. Просто собрала сумку, поцеловала Тимку в макушку, перекрестила, хотя никогда не крестилась, и сказала Степану:

- Отдай Тимку Насте. Она все равно замуж не выйдет, а ребенка воспитает, еще и рада будет. Я дарю ей его. Если не возьмет, отдай в детдом. К тебе никогда не вернусь и не ищи.

Степан смотрел вслед Аринке, потом взял Тимку и пошел к Лидии. Настя открыла дверь. Смотрела то на Степана, то на ребенка. Степан выдохнул:

- Настя… возьми его. Я один не могу. Я работать должен. А ты… ты же женщина. С матерью воспитаете. Но Тимка мой сын, люблю его очень, я буду приходить каждый день после работы.

Лидия вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Посмотрела на внука, перевела взгляд на Настю. Та молчала долго-долго. А потом протянула руки к Тимке. Сказала тихо, но твердо:

- Давай, Степа. Тимку мы никуда не отдадим, наша кровь, и не виновато дитя, что его мать беспутная, возьмем его и воспитаем, хоть и не твой родной, но от помощи твоей не откажемся.

С тех пор Степан стал ходить к Насте каждый вечер. Сначала повидаться и поиграть с сыном. Принесет молока, яиц, скажет:

- Как он тут? - Настя рассказывала по-деловому: сколько спал, съел сколько, погуляли ли.

Степан садился на краешек стула, смотрел, как Настя кормит Тимку из бутылочки. Руки у неё были теплые, держали ребенка так бережно, так спокойно, что Степан не мог отвести взгляд.

Через месяц он уже сидел не на краешке, а рядом. Помогал купать Тимку, Настя придерживала головку, Степан мыл. Им было неловко, но какая-то тихая радость от этой совместной возни просачивалась сквозь неловкость.

- Ты его тоже любишь, - сказал однажды Степан.

- А как же, конечно, л- ответила Настя просто. - Он же не виноват, что родился.

Степан тогда поглядел на неё по-новому. И вдруг сквозь невзрачную внешность увидел что-то другое. Как она наклонилась над Тимкой, поправила одеяльце, пошептала что-то ласковое. И свет шел от неё не яркий, не кричащий, как от Аринки, а тихий, глубокий, изнутри.

- Красота, - подумал Степан с удивлением. - Она красивая. Как же я раньше не замечал?

Настя заметила его взгляд, смутилась. Он приходил каждый день. Иногда оставался ужинать. Лидия смотрела на них из кухни и молилась про себя. Просто шептала:

- Господи, сделай так, чтобы...

Однажды Степан принес не молоко, а цветы. Ромашки сам нарвал у дороги. Вручил Насте, покраснел как рак. Она долго смотрела на ромашки, а потом заплакала. Тимка на руках заворочался, зачмокал губами. Настя сквозь слезы улыбнулась:

- Тимке нравится.

- А тебе? - спросил Степан.

- И мне, - прошептала она.

Он присел рядом, неуклюже обнял её за плечи чужие еще. Тимка затих. И они сидели так втроем и в доме стало тепло. Потом Степан сказал Лидии:

- Благословите. Женюсь на Насте, - Лидия перекрестилась мелко-часто.

- Дай вам Бог счастья. Вы оба заслужили.

Свадьба была скромная, как и положено в деревне. Через год родилась Катя. Маленькая, зеленоглазая, в отца рыженькая. Степан носил её на руках и говорил всем:

- Моя красавица. Вся в мать. А мать у нас - первая женщина на деревне.

Настя подходила к зеркалу. Долго смотрела на свое отражение. И впервые в жизни не отворачивалась. Потому что увидела вдруг, что отражается в зеркале не страшненькая Настя. А женщина, которую любят. И от этой любви даже нос с горбинкой казался красивым.

Аринка не приезжала больше никогда. Только открытки раз в год, на Новый год. Без обратного адреса. «С Новым счастьем, мам. С любовью. За всех». Лидия эти открытки прятала в шкатулку. Настя о них не спрашивала.

По вечерам Степан сидел на крыльце, курил и смотрел на звезды. Настя выходила, садилась рядом. Он брал её за руку.

- Знаешь, - говорил, - а ты у меня самая красивая и добрая.

Настя молчала. Но её длинные пальцы сжимались в ответ. Так и жили уже с тремя детьми: Тимкой, который всем был сын, Катюшкой рыженькой и маленьким Сёмкой.

Источник