Односельчане называли Марию не иначе, как Маруська, которая и коня на скаку остановит и в горящую избу войдет. Родилась она крепкой, угловатой, а повзрослев с виду была мужиковатой. Крепкие руки, ноги, плечи, работала за двоих, но черты лица, как ни странно были приятные, можно сказать миловидные.

- У нашей Маруськи в жилах течет не кровь, а какая-то несгибаемая, терпкая, как полынный настой сила, - говорил Кузьма, сосед ее.

Отца Маруся не знала, а мать умерла, когда дочери было девятнадцать лет. Жила в родительском доме, большом и крепком, который построил еще ее дед Иван из крепких бревен.

В двадцать лет вышла замуж за Пашку из соседней деревни. Приезжал он часто в село, здесь и познакомились. Хоть и отговаривала Валентина, тетка Пашки, жила неподалеку от Маруси:

- Не советую тебе, девка, замуж за Пашку. Знаю его с пеленок, не получится из него нормального мужа, вредный, задиристый, а теперь еще и прикладывается часто к бутылке. Хоть и племянник мой, но намаешься, это я тебе точно говорю.

- Теть Валь, так очереди из женихов ко мне нет, пока предлагают, надо выходить замуж, - ответила тогда Маруська и улыбнулась, считала, что перевоспитает Пашку, если что…

Но Валентина не зря говорила, так и вышло. Поженились Маруся с Пашкой, свадьба было очень скромной, у него одна мать. Прожили месяца два, Пашка показал свою сущность. Домой стал приходить пьяным, дома ничего не делал, с хозяйством управлялась Маруся, начались скандалы. Свекровь молчала.

Маруся терпела около года, а однажды осенью он пропил ее единственные сапоги, тогда собрала она в узел свои вещи и ушла домой в село. Вернулась в свой родной дом. Подала на развод, конечно пришлось вытерпеть разговоры, пересуды. Валентина на каждом углу судила и рядила:

- А что я говорила, а ведь я Маруську предупреждала, а ей замуж надо стало… - бабы кивали и поддерживали Валентину, а что им, лишь бы посудачить, да косточки перемыть.

- Никуда больше не уйду из своего дома, – решила тогда Маруся раз и навсегда, и замуж больше не стремилась.

Работала дояркой на ферме, дома держала хозяйство: козу, кур, да свинку, огород большой. О себе говорила:

- Я и баба, и мужик.

И действительно, умела Маруся косить траву, ворошить сено, забор починить, дров наколоть, ступеньки на крыльце подремонтировать, калитку навесить на петли. Все, за что ни возьмется, получается ловко и хорошо.

Была у Маруси мечта, которую она холила и лелеяла, каждую копейку откладывала на эту мечту. Хотела родить ребенка для себя. Все ее подруги уже замужем, родили не по одному ребенку, а она в свои тридцать шесть все одна.

- Рожу для себя, - настойчиво думала она.

И в тридцать семь лет родила всё-таки Маруся сына. Егоркой назвала.

В селе бабы только руками разводили:

- Ишь, старая дева, думали, навек одна останется, а она - на тебе, родила. Интересно, кто отец Егорки, - мучались бабы, но никто не знал. - Маруська молчит, как партизанка, - бегала по селу Валентина и сплетничала.

Языки чесали, конечно, перемывали косточки, но в глаза никто не смел спросить. Боялись. Не потому что суровая и злая была, а потому что взгляд у Маруси такой, заглянет внутрь, всё про тебя увидит и ничего не скажет. Просто отвернётся, и ты сам себе противен станешь.

Мужики тоже говорили:

- Такая баба и без мужика справится, зачем он ей? - И правда, справлялась.

С пелёнок Егорка рос окруженный суровой любовью матери. Маруся ласками не баловала, на руках не носила, сюсюкать не умела. Зато взглядом провожала таким, что сын дано понял: она для него всё сделает. Просто показывала она это не по-бабьи, а делом.

Разговаривала с Егоркой строго, по-деловому, но в каждом слове слышалась забота.

- Уроки сделал? - с порога спрашивала, голосом, от которого соседские мальчишки за забором притихали.

- Сделал, мам.

- Не врёшь?

- Не вру.

- Ну смотри. Не ленись. Ты должен учиться. Учеба – это твоя работа. Моя тут на земле, а твоя – в школе, головой думать. Понял?

- Понял, мам. Давай я тебе помогу дрова колоть?

- Не твое это дело, пока еще. Учись лучше.

И этот разговор повторялся каждый день. Как молитва. Как заклинание. И Егорка учился.

Маруся сына одевала лучше всех. Ботинки из райцентра возила, куртки с заграничными замками, портфель хороший. А сама ходила в чём придётся. Ватник и платок старый, каблуки на сапогах сточились, подклеила и дальше ходит. Бабы вздыхали:

- Маруська, ты бы себе хоть пальто купила.

- Егорке надо, а мне ни к чему, я и так прохожу, - отвечала коротко.

Чужие деньги не заработаешь, а своих было впритык. Маруся дояркой на ферме поднималась в четыре утра, на ногах весь день, спина к вечеру не разгибается. Но сыну всегда свежее молоко, творог, сметана. Все сама, крыша не текла, дрова колоты, огород вспахан. Где силы брала, один Бог знает.

Егорка рос парнем тихим, глазастым. Учился хорошо, старался изо всех сил, видел, как гнется мать, работает не покладая рук, и все для него старается. В драки не лез, школу не прогуливал. Другие мальчишки его не дразнили, знали: мать его придёт в школу, скажет одно слово и все сядут ровно. А другим матерям потом будет стыдно за их сорванцов. Он берег Марусину репутацию. Потому что понимал с детства: она одна на всём белом свете. Больше никого нет.

Вечерами, когда Маруся возвращалась с фермы и падала на кровать, Егорка тихо сидел рядом. Слов мало. Молчали вместе. Но это молчание было плотнее всяких разговоров.

В девятом классе к нему пришла первая любовь, Светка с соседней улицы, белокурая, с веснушками. Позвал в кино в клуб, а Маруся откуда-то узнала. Посмотрела строго:

-Тебе учиться надо, а не по девкам бегать.

- Мам, я просто...

- Что просто, в институт сначала, потом девки.

На следующий раз не пригласил Светку, послушал мать. Сам не пошёл в клуб. Светка обиделась, в десятый класс не пошла, а вышла замуж за тракториста из соседнего села. А Егорка уткнулся в учебники. Школу окончил на отлично. Одна школа во всём районе выдала золотую медаль. И это был Егорка.

Маруся на выпускном сидела в новом платке, из-под него волосы седые выбивались, а глаза молодые блестели. Классный руководитель сказал ей тихо:

- Сын-то у вас какой вырос. Вижу, гордитесь Егором и правильно делаете.

- Будет толк, тогда погоржусь, - ответила и отвернулась, а губы дрогнули. Но никто не заметил.

Провожала Маруся сына на вокзале в институт. Билет на поезд купила, Егорке собрала чемодан, новое платье себе дошила. На вокзале сунула ему в руку конверт с деньгами.

- Не дури там, учись, Егорка. Мать подведёшь, не прощу. Денег надо будет, звони.

- Не подведу, мам.

- Ступай.

Обняла разок, сухо, крепко. И ушла. Спина прямая, голова высоко. А на перроне оглянулась, но поезд уже тронулся, и Егорка рукой махал из окна. Она махнула в ответ. И долго стояла, пока состав не растаял за поворотом.

Егорка звонил изредка, приезжал редко на выходные, каникулы проводил дома, помогал матери. Рассказывал ей про город, про лекции и зачеты, одногруппников. Маруся слушала с интересом, кивала, вникала. А потом воспитывала в своем духе.

- Ты там с девками городскими аккуратней, быстро тебя деревенского обведут вокруг пальца. У них мысли легкие. Пиво это ваше не пей, дорого и вредно. Учебу не запускай, ты не для того поступил в институт, чтобы баклуши бить.

Егор слушал мать, улыбался, соглашался, зная, что под этой суровой скорлупой, море тревоги и любви. Так прошли четыре курса. Маруся уже строила планы:

- Вот защитит диплом Егорка, устроится на хорошую работу в городе, женится на однокурснице. Будут приезжать ко мне с внуками.

Маруся считала, что ее жизнь, вся отданная сыну, должна увенчаться справедливой наградой. А Егорка после четвертого курса вдруг приехал уже не один, с женой, круглолицей Наташей, которая смотрела на Марусю с восхищённым ужасом.

Вначале мать дар речи потеряла, но Наташа оказалась доброй и улыбчивой, ласковой, перешагнула Маруся через свою суровость и приняла невестку. Ещё через год Егор привёз дочку Марусю, назвали в честь бабушки. Она оттаяла душой, радовалась, но вида не показала, такой уж характер.

Внучку на руки брала осторожно, будто боялась сломать. Бабушка всегда замирала от счастья, глядя на Марусеньку, а внучка тоже тянулась к ней. Заливисто смеялась, этот смех был таким искренним, заразительным, что у бабушки сердце громко стучало, и в глубине души теплело от любви к малышке.

А когда малышка сказала:

- Баба…

Маруся засмеялась таким смехом, каким никогда не смеялась, она не знала что сделать от счастья и радости, носила внучку по комнате на руках, целовала, показывала ей цветы на подоконнике, фотографии на стене, а внучка смеялась

Наташа молча наблюдала за свекровью чуть ли не со слезами на глазах.

- Мать строгая? - спросила Наташа у Егора в первый вечер.

- Нет, - сказал Егор, глядя, как мать в кроватке поправляет одеяльце внучки. - Она просто не умеет иначе, такой характер, но добрая. Любит молча, но крепко…

Егор после окончания института с женой и дочкой вернулись в деревню, теперь уже так хотела Маруся. И это был не приказ матери, а жгучая воля видеть внучку каждый день, как она растет и улыбается.

Наташа устроилась на работу в сельской администрации, Егор на местный лесоперерабатывающий комбинат, и к своему удивлению, нашел дело по душе. А Маруся обрела второе дыхание.

Внучка Марусенька бегала за бабушкой повсюду, говорила:

- Моя баба, Маруся.

А суровая Маруся ползала с внучкой на четвереньках, играла в куклы, строила из одеяла крепость, пела песенки, кормила. Она учила внучку тому, чему не успела научить своего сына, просто быть ребенком. Тогда у нее не было времени.

А потом родились еще внуки: Мишутка и Анечка. Маруся носила на руках всех по очереди, а в доме всегда стоял гомон, смех, пахло пирогами.

Никто в селе так и не узнал, от кого Егорка. Да и какая разница? Рожают женщины и рожают, а уж как судьба сложится, никому не ведомо. Важно другое: она в этой жизни со стержнем осталась. А в селе говорили: таких, как Маруся, больше нет.

Источник