Прошёл уже целый месяц с тех пор, как наша небольшая экспедиционная партия обосновалась в этом глухом уголке Приамурья. За это время мы успели испытать на себе все прелести таёжной жизни: дым костров, въевшийся в одежду, бесконечные переходы по болотам и валежникам, холодные ночи под открытым небом и знойные дни, когда солнце, казалось, выжигало последние силы. Мы загорели до черноты, оборвали одежду о колючие кустарники, набродились по распадкам и ключам так, что ноги гудели по вечерам. Но работа продвигалась, карты пополнялись новыми отметками, и это придавало сил.

Однако пришло время возвращаться в посёлок — надо было сменить оленей, пополнить запасы продовольствия, обновить снаряжение. Без этого дальнейшая работа становилась невозможной. Мы свернули лагерь и двинулись к берегу Амгуни, где нас уже ждал наш временный дом — зимовье, которое мы обжили за эти недели.

И вот, в день нашего возвращения, случилось событие, нарушившее привычный ритм посёлка. Из второго рейса прибыл пароход «Комиссар» — небольшое колёсное судно, которое доставляло в эти края грузы, почту и, что важнее всего, новости из большого мира. Было уже поздно, солнце клонилось к закату, заливая реку багровым светом, но мы не стали нарушать традицию — вместе со всем населением посёлка вышли на берег встречать пароход.

Толпа, удовлетворив своё любопытство и перекинувшись парой слов с членами команды, постепенно расходилась по домам. Но мы задержались — на причале, среди детей и грузчиков, возивших мешки и ящики, мы заметили двоих незнакомцев. Мужчина и женщина стояли чуть поодаль, с явным замешательством оглядываясь по сторонам. Их одежда — лёгкие куртки, не приспособленные к таёжному климату, — выдавала в них приезжих, а багаж, состоящий из увесистых ящиков, инструментов и спальных мешков, не оставлял сомнений: перед нами люди из какой-то экспедиции. И, судя по их растерянным лицам, приюта у них не было.

Я подошёл к ним, поздоровался, представился. Мы быстро разговорились. Оказалось, его звали Николай Петрович, он был ботаником, а её — Вера, она работала топографом. Они прибыли в эти края с заданием обследовать береговую полосу реки Немилен и к осени должны были присоединиться к своей основной экспедиции, которая двигалась с другой стороны. Однако из-за задержки с транспортом они опоздали и теперь оказались в посёлке без жилья и без проводников.

— Мы понимаем, что это нахально, — сказал Николай Петрович, поправляя очки, — но не подскажете ли, где здесь можно переночевать? Гостиница, конечно, отсутствует, а снимать угол... мы не знаем местных.

Я переглянулся со своими товарищами — Лебедевым, Мищенко и Днепровским. Мы все были людьми бывалыми и знали, что таёжный закон велит помогать путникам. Я предложил им разместиться в нашем зимовье. Они неохотно согласились, видимо, стесняясь, что доставят нам хлопоты, но мы заверили их, что места хватит всем. Захватив их нехитрый скарб, мы покинули берег и направились к нашему жилью.

Вечер выдался долгим. В зимовье ярко горела керосиновая лампа, отбрасывая тёплый жёлтый свет на бревенчатые стены. Мы расстелили на столе карту, и разговор быстро перешёл в деловой. Николай Петрович, оживившись, подробно рассказывал о своих планах: он хотел собрать гербарий редких растений, которые, по его сведениям, произрастали только в этой долине. Вера, в свою очередь, показывала на карте точки, где необходимо было сделать топографические засечки. Они обсуждали маршрут горячо, с азартом, словно перед ними стояла задача, от решения которой зависела вся их жизнь.

Я же, присев в углу на чурбак, с любопытством наблюдал за ними. Меня поражало, с какой неудержимой страстью эти молодые люди стремились в суровый, полный неизвестности край. Они не хотели задерживаться даже на день, чтобы основательно подготовиться к походу — им не терпелось отправиться в путь.

— А чего вы зря торопитесь? — в один голос спросили Лебедев и Мищенко, когда мы уже стали укладываться спать. — Что вас так гонит? Ведь найти проводника здесь не просто, а без него вы можете заблудиться или нарваться на неприятности.

Николай Петрович только улыбнулся и пожал плечами:

— Время не ждёт. Мы и так отстали от графика. А проводник... если не найдётся здесь, будем искать по пути, в тугурском стойбище. Там наверняка есть опытные охотники.

Вера согласно кивнула. В её глазах горел решительный огонёк, который не могли погасить никакие предостережения.

В памяти моей очень ясно сохранилась обстановка того вечера — запах смолы от только что наколотых дров, тихое потрескивание фитиля лампы, и светлые образы этих молодых энтузиастов, исследователей богатств Родины. Словно это было только вчера.

Николай Петрович был немного выше среднего роста, крепкого телосложения, с широкими плечами, что говорило о физической силе, которой он, однако, не кичился. Его слегка вьющиеся тёмные волосы небрежно спадали на высокий лоб, а на лице часто появлялась задумчивая улыбка. Ему было не более двадцати семи лет, но держался он с достоинством зрелого человека. Его спутницу мы все называли просто Верой. Солнце и ветер сделали её лицо бронзовым, под стать её характеру. Когда она смеялась — а смеялась она заразительно и громко, — мы невольно любовались белизной её зубов и озорным блеском маленьких, но очень живых глаз. Она была подвижна, энергична и в то же время необычайно заботлива.

Утром, пока мы занимались своими делами, Вера взяла инициативу в свои руки и принялась хозяйничать в зимовье. И в помещении сразу стало как-то уютнее — исчезли следы нашей холостяцкой жизни: разбросанные носки, пустые консервные банки, старые газеты. Она подмела пол, поправила одеяла на нарах, расставила посуду по местам. Закончив уборку, она принялась упаковывать инструменты и приборы, проверяя по списку, что нужно отложить на первый случай, а что взять с собой. Она перебирала ящики, доставая банки с тушёнкой, рыболовные снасти, соду для выпечки хлеба, иголки с нитками и всякую мелочь, без которой в тайге не обойтись. Но что бы Вера ни делала, она не теряла своей обаятельности — каждое её движение было наполнено энергией и изяществом.

Мы все невольно подтянулись: каждый старался ей чем-нибудь угодить — кто-то принёс свежей воды, кто-то подкинул дров в печь, кто-то предложил помочь с тяжёлыми ящиками. Как приятно звучал её голос среди нас, закоренелых таёжников, привыкших к грубому мужскому обществу. Мы стали необыкновенно ловкими и предупредительными, словно молодые парни, ухаживающие за первой красавицей. Но когда я наблюдал за Верой, мне всё-таки казалось, что эта на вид хрупкая и нежная девушка, попав в обстановку дикой природы, просто не выдержит борьбы с её суровостью и не перенесёт всех невзгод. В ней чувствовалась внутренняя сила, но внешняя хрупкость настораживала.

Готовились они, однако, очень поспешно. Им нужно было найти хорошую лодку, собрать у местных жителей сведения о реке, запастись продовольствием, учесть все возможные неожиданности — мало ли что нужно знать и помнить человеку, отправляющемуся в такое далёкое и опасное путешествие. Мы делились с ними всем, чем могли: дали им карту, которую сами составили, подсказали, где можно найти питьевую воду, где опасные перекаты, где — хорошие стоянки.

На третий день они уже были готовы отправиться в путь. Проводника в посёлке не нашлось — все опытные охотники были на промысле, а остальные не рисковали связываться с незнакомыми местами. И эти смелые путешественники решили плыть вдвоём, рассчитывая нанять людей в тугурском стойбище, до которого было около недели ходу по реке.

День их отъезда я запомнил надолго. Было раннее утро, ещё не сошла роса, и на камнях, на траве, на листьях берёз лежала влажная пелена — остатки ночного тумана, который медленно таял под первыми лучами солнца. Мы стояли на берегу, у самого устья Немилена, и, прощаясь, крепко жали друг другу руки. Они отплывали в долблёной лодке-оморочке — лёгкой и узкой, рассчитанной на двух человек. Как только оморочка стала скрываться за обрывистым берегом, до нас донёсся мягкий бас Николая Петровича:

— До свидания, ребята! До свидания!

— Счастливого пути! — крикнул я в ответ, махая рукой.

А следом, словно эхо, по реке разнёсся звонкий голос Веры:

— Мы напишем! Обязательно напишем!

Из-за далёких хребтов выглянуло солнце, и тут же всё вокруг стрепенулось, ожило. Алмазным блеском заиграла роса на траве, на цветах и листьях деревьев, а отовсюду донеслось многоголосое пение птиц. Казалось, сама природа благословляла наших друзей на начало их интересного, хотя и трудного пути. Мы ещё долго стояли на берегу, пока лодка не превратилась в едва заметную точку на глади реки.

И вот с того отъезда прошло пять дней.

После проливного дождя на долину легла тёмная, беспросветная ночь. Тучи закрыли луну и звёзды, и только изредка чёрное небо освещалось далёкими зарницами — гроза бушевала где-то за хребтом, но до нас доносились лишь глухие раскаты. Мои спутники давно уже спали, укрывшись овчинными тулупами, а я сидел за столом при тусклом свете керосиновой лампы, разбирая полевые заметки. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивает фитиль.

Вдруг кто-то тихо постучал в дверь — настойчиво, но слабо, словно у стучащего не было сил. Я поднял голову, прислушался. Стук повторился. Я встал, отодвинул засов, и дверь отворилась.

В проёме, в полоске света, словно привидение, показалась женская фигура. Она с большим трудом перешагнула порог и сразу прислонилась плечом к стене зимовья, тяжело дыша. Я вскочил и от неожиданности ещё несколько секунд стоял, не зная, что делать. Женщина продолжала беспомощно опираться о стену, её руки дрожали. Ещё секунда — и она, не удержавшись, медленно опустилась на пол, а затем громко, навзрыд, зарыдала.

Все проснулись — Лебедев, Мищенко, Днепровский, Пугачёв — вскочили с нар, кто-то зажёг вторую лампу. Я подбежал к женщине и тут же узнал Веру. Её лицо было мокрым от слёз, одежда — промокшей и грязной, на платье — тёмные пятна, которые я сначала принял за грязь.

Она продолжала рыдать, и в этих рыданиях было столько отчаяния, столько накопившейся боли, что у меня сжалось сердце. Казалось, много дней девушка терпеливо несла своё горе через все испытания и муки — несла его сюда, к нам в зимовье, чтобы наконец излить. Мы подхватили её, перенесли с пола на походную кровать, укутали одеялом. Днепровский налил воды, но она не пила, только плакала.

И вдруг Пугачёв, который снимал с неё промокший плащ, вскрикнул:

— Господи, что это?!

Я взглянул — на сером платье Веры проступил ужасный рисунок: бурые, почти чёрные пятна, запёкшиеся, с неровными краями. Это была кровь. Чужая кровь.

— Он в лодке... — прошептала Вера, задыхаясь от рыданий. — Может быть, ещё жив... Спасите его... пожалуйста...

Она указала рукой в сторону берега, и в этом жесте было столько мольбы, что я даже не стал задавать вопросов.

Мы переглянулись — и как по команде бросились из зимовья. Я остался с Верой, а Днепровский, Лебедев и Пугачёв, прихватив факелы и верёвки, побежали к реке. Я же сел у изголовья кровати, пытаясь успокоить Веру, но она дрожала и продолжала всхлипывать. Я дал ей глоток воды из кружки, и она сделала несколько судорожных глотков, но потом закашлялась и опять зарыдала.

Я ждал. Время тянулось мучительно. Где-то далеко всё ещё продолжала бушевать гроза, доносились раскаты, сверкали молнии, и ветер со свистом носился по равнине, завывая в трубе. В зимовье было тихо, только лампа шипела, да Вера иногда вздрагивала во сне — она, видимо, от усталости и нервного перенапряжения всё-таки забылась.

Прошло полтора часа — томительных, бесконечных. Наконец за дверью послышались тяжёлые шаги, голоса. Дверь отворилась, и мои товарищи внесли безжизненное тело ботаника. Они положили его на пол, и мы все стояли молча, охваченные чувством глубокой скорби. Мы ещё не знали причин, так безжалостно оборвавших молодую, полную сил и стремлений жизнь, но в душе каждого жила горечь утраты.

Ворвавшийся шум и наш говор разбудили Веру. Она приоткрыла глаза и, устремив взор в пространство, долго лежала без движения, лишь изредка у неё подрагивали обветренные, потрескавшиеся губы. Потом она снова закрыла глаза — сон одолел её, спасительный сон, окутывающий сознание мраком, в котором не было боли.

Мы вышли на улицу, развели костёр, вскипятили воду и стали обмывать тело погибшего. К утру совсем рассвело. Наступившее утро было серым, неприветливым, словно сама природа скорбела вместе с нами. Гроза стихла, но по небу плыли тяжёлые тучи. Холодные волны реки, предвещая ветреный день, шумно плескались о берег, накатывая на гальку.

Вера просыпалась ненадолго, но на все наши вопросы и на уговоры съесть хоть что-нибудь она только отрицательно качала головой. Мы серьёзно беспокоились о её состоянии — она была бледна, губы побелели, дыхание стало поверхностным. Я вызвался сбегать к местному фельдшеру, но Днепровский остановил меня:

— Не надо, она в шоке, но физически цела. Просто дайте ей покой.

В тот же день мы похоронили Николая Петровича под высоким курганом, что стоит у самого берега Амгуни, справа от дороги, ведущей на главный стан. Всё население посёлка пришло проститься с учёным. Люди помогли нам соорудить небольшой деревянный обелиск и обнести его оградкой из тонких берёзовых жердей. Мы стояли у свежей могилы, сняв шапки, и ветер трепал волосы, шелестел листвой берёз, словно шептал слова прощания.

Медленно опускались в долину сумерки. Затихала суета в посёлке, все готовились к ночи, словно и ничего не произошло. Но в нашем зимовье горел свет — мы по очереди дежурили у постели Веры. Она почти не приходила в сознание, только иногда бредила, называла Николая Петровича, кричала, что она должна его тащить, что надо успеть. Мы давали ей успокаивающие травяные настои, и она затихала.

Наконец, на вторые сутки, Вера пришла в себя. Сначала она непонимающе оглядывалась, потом память вернулась, и на глазах выступили слёзы, но она сдержала их. Я подал ей горячего чая — она выпила несколько глотков, и лёгкий румянец чуть освежил её бледное лицо. После этого она начала рассказывать, очень тихо, почти шёпотом, разворачивая перед нами картину трагических событий.

— Мы тогда не торопясь плыли по Немилену, — начала она, стараясь сдерживать волнение. — Останавливались у каждой поляны, уходили в тайгу, осматривали мари — заболоченные участки. Николай Петрович собирал цветы, разные травы, стрелял птиц, ловил грызунов для коллекции. А я вела маршрутную съёмку и в свободное время помогала ему нумеровать растения, снимать шкурки и упаковывать сборы. Стояли тёплые, солнечные дни, и Николай Петрович с увлечением отдавался своей работе. То он подолгу рассматривал какие-то кочки, выбирая корни растений, то стремительно бросался за какой-нибудь бабочкой, как настоящий пионер. Нужно было видеть, сколько радости приносили ему те минуты, когда он держал в руках необычный экземпляр. Его глаза горели, он сразу становился оживлённым и начинал читать мне лекции о свойствах растения, о его происхождении...

Она оборвала рассказ, выпила ещё чая и продолжила:

— Всё случилось на третий день. Мы были уже далеко по Немилену, места там — суровые, скучные, почти сплошь заболоченная низина, поросшая редким кустарником. К вечеру остановились на небольшой песчаной косе, поставили палатку и пошли собирать растения. И вот, случилось так, что недалеко от берега бродил медведь. Мы увидели его, когда отошли от косы примерно на полтора километра. До сих пор не могу понять, почему у Николая Петровича вдруг появилось желание догнать его. Он ведь никогда не был охотником! Но он оставил меня у перешейка, взял ружьё и бросился через перелесок.

— Зря он это, конечно, — перебил её Днепровский. — В это время медведь худой и голодный, шкура никуда не годится, да и мясо несъедобное. Но городские часто не понимают.

— Я ему говорила то же самое, — кивнула Вера. — Но он не послушался. Я подождала его немного, собрала цветы и решила идти к палатке. И тут, как на грех, резко стемнело — всё небо затянуло тучами. Послышался выстрел, а затем крик. Мне показалось, что Николай Петрович зовёт меня, и я, не раздумывая, поспешила к нему. Но в перелеске его не оказалось. Я стала кричать — никто не отвечал. Тишина стояла какая-то зловещая, и окружающая природа казалась чужой, враждебной. Меня охватило чувство одиночества, даже страха, но я продолжала ходить и звать его, прислушивалась к каждому шороху. Вдруг откуда-то донёсся странный звук, похожий на дальний крик совы. Он повторился несколько раз, и тут я уловила в нём человеческий стон. Но разве могла я тогда подумать, что так ужасно закончится эта охота?

Вера замолчала, словно переживая заново тот момент. На её лице отразилась мука.

— Нашла я его на краю перелеска, — продолжила она после паузы. — Он лежал ничком под толстой колодой, которая когда-то упала во время бури. Медведя рядом не было. Я с большим трудом перевернула его на спину и увидела ужасную рану в животе. Он тихо прошептал: «Не бросай меня». И я, ошеломлённая этой страшной картиной, первую минуту даже не знала, что делать — куда идти, кого звать. Я была совсем одна, среди дикой, безлюдной природы. Тогда я сорвала с себя платье и перевязала ему рану как могла. А вокруг начало твориться что-то непередаваемое. Пошёл сильный дождь, загрохотал гром, лес гудел от ветра, под ногами вздрагивала земля. Наступила тёмная ночь. Казалось, природа восстала против меня, и всё, чем она могла напугать человека, обрушилось сразу. Но я знала — надо спасать его. Надо нести в палатку. Я даже сейчас не помню, как я его тащила, как перелазила через колодник. Я спотыкалась, падала в ямы, но тут же вскакивала и продолжала путь. С каждым шагом он становился всё тяжелее, а мои силы слабели. Мне казалось, что вот-вот я увижу Немилен, нашу палатку, и там будет спасение. Но река долго не появлялась, а я всё шла и ползла с этим непосильным грузом, уже почти не веря, что этот ужасный путь когда-нибудь закончится.

В зимовье стало очень тихо. Кто-то подлил Вере горячего чая.

— И всё-таки она его вытащила, — едва слышно сказал Мищенко. — Не будь этой веры, этой силы духа, она бы никогда не добралась до палатки.

Вера ничего не ответила. На её смуглом лице лежал отпечаток пережитых дней, но теперь перед нами была уже не та хрупкая девушка, которую мы встретили на причале. Это был человек, сумевший противопоставить свои силы дикой, необузданной стихии, которая так неожиданно обрушилась на неё. Она была истинной представительницей нашей молодёжи, воспитанной в духе стойкости и самоотверженности. И, глядя на неё, я понимал: этой закалкой она обязана комсомолу, той школе жизни, что вырабатывает характер, которому могли бы позавидовать даже такие закоренелые таёжники, как мы.

— Только под утро я увидела Немилен, — продолжала Вера. — Обрадовалась, как родному человеку. Николай Петрович уже был без сознания. Руки и ноги его свисали, как плети. Я дотащила его до палатки, перебинтовала рану заново, обсушилась сама, погрузила его в лодку и поплыла вниз по реке. День был снова серым, солнца не было. Николай Петрович долго находился в беспамятстве, а я всё гребла и гребла. Руки уже не держали вёсел, плечи болели невыносимо. Потом он вдруг пришёл в себя, попросил пить. Я подсела к нему, положила его голову к себе на колени, дала воды. Лицо его было совсем бледным, почти восковым, на лбу выступили мелкие капли пота, но глаза были ясными. Я очень верила, что он выживет. Мы долго плыли, лодку несло течением, и я, не выдержав, уснула прямо на вёслах. Когда проснулась, лица Николая Петровича уже не было пота, но глаза были открыты. Странные, неживые, словно стеклянные. Я начала его будить, звать по имени, но он не отвечал. Он был мёртв.

Вера замолчала, и по щеке у неё скатилась слеза. Мы сидели в полном молчании, не в силах освободиться от тяжёлого впечатления, которое произвёл на всех её рассказ.

— Так как же это могло с ним случиться? — наконец спросил Днепровский.

Вера долго смотрела на него, затем тихо ответила:

— Я не знаю. Я не видела, что произошло в том перелеске.

Мы уснули уже под утро. На небе медленно гасли звёзды, и где-то за пологим хребтом начинало зарождаться новое утро. Но сон мой был тревожным — перед глазами всё стояла та страшная картина: окровавленная Вера, безжизненное тело Николая Петровича, и главное — неразгаданная тайна его гибели.

На следующий день я проснулся рано, вышел на берег. Воздух был необычайно чист и прозрачен, словно после грозы природа вымыла себя до блеска. Даже далёкие горы казались близкими — чёткие, с каждой трещинкой и складкой. Отовсюду доносились птичьи песни, яркое солнце поднималось над лесом, и туман, висевший над Амгунью, начал медленно таять, открывая спокойную гладь реки.

В этот день мы должны были выступить по второму маршруту — исследовать долину реки Тугура и проникнуть к берегам Охотского моря. Путь наш частично проходил по Немилену. Вера в тот день была самой последней среди нас. Её лицо оставалось грустным, глаза смотрели устало, а губы, казалось, никогда больше не улыбнутся. За завтраком яркая полоса солнечного света заглянула в зимовье, и мы все стали уговаривать Веру отказаться от дальнейшей работы и вернуться в Хабаровск, чтобы оправиться от пережитого потрясения.

— Нет, ни за что, — ответила она, и в голосе её прозвучала твёрдость. — Если вы не возьмёте меня с собой до первого эвенкийского стойбища, я доберусь туда сама. Вы же любите тайгу, любите свою работу — так почему хотите лишить меня этого? Я знаю, вы смотрите на меня как на девчонку, но я тоже люблю природу, и у меня есть задание, которое я должна выполнить. Ну что из того, что я ещё не приспособлена, что у меня нет опыта? Время поможет, а я должна закончить свою работу. О Хабаровске сейчас я даже слышать не хочу.

Мы переглянулись и согласились. После завтрака в зимовье начались последние сборы: мои спутники грузили лодки, навьючивали оленей, а я и Вера пошли к кургану, чтобы проститься с Николаем Петровичем. По пути мы нарвали полевых цветов — ярких, ещё мокрых от росы. Я украсил ими могилу, которая ещё пахла сырой землёй. Вера, присев на влажную траву, тихо плакала, прижимая к груди букет. Я не мешал ей — в такие минуты слова бессильны.

В полдень мы покинули посёлок. День был солнечным, светлым, словно сама природа хотела развеять нашу печаль. После ночного дождя Амгунь взволновалась — по ней плыли коряги, вырванные с корнем деревья, мусор. Река вышла из берегов и, затопляя низины, разлилась по равнине, но это не мешало нам двигаться. Мы плыли на лодках вверх по Немилену, медленно, с трудом преодолевая течение, потому что кружённые лодки против сильного потока двигались с большим усилием.

На третий день Вера узнала косу, где они останавливались в последний раз. Мы тоже хотели избавиться от мучившего нас вопроса — что же на самом деле произошло с Николаем Петровичем в том перелеске? И было решено остановиться на ночь именно на этой косе. Мищенко, Днепровский, я и Вера сразу же пошли искать ту самую колоду, под которой она нашла Николая Петровича. Блуждать долго не пришлось — от берега шёл хорошо заметный след: была помята трава, вырван пластами мох, перевёрнут валежник. След был ещё почти свежий и, вероятно, оставался бы заметным ещё долго, если бы не дожди.

Вскоре мы подошли к колоде — огромному, полуистлевшему стволу, упавшему много лет назад. Днепровский и Мищенко стали внимательно рассматривать следы разыгравшейся здесь трагедии. Всё вокруг было сильно примято, на мху, толстым слоем покрывавшем колоду, ясно выделялись два отпечатка от сапог. Ружьё лежало по другую сторону ствола. Это всё, что мы нашли на месте происшествия.

Мищенко поднял дробовик, переломил его, вытащил пустую гильзу и заглянул в ствол. Затем он снова посмотрел на два следа на вершине колоды, переглянулся с Днепровским и вдруг уверенно заявил:

— Да, это был несчастный случай. Он застрелился случайно, как я и предполагал.

Я тоже стал присматриваться к следам, но не мог найти ничего, что подтвердило бы выводы товарищей.

— Да чего тут непонятного? — сказал Днепровский, заметив мой недоверчивый взгляд. — Вот видите эти два следа? Здесь, вероятно, высматривая зверя, Николай Петрович встал на колоду. Ружьё у него было на взводе, иначе оно не могло бы выстрелить. Только вот одно вызывает сомнение: для чего он повернул ружьё стволом к себе? Ведь в таком положении он не мог бы достать руками до спускового крючка, чтобы выстрелить. Но посмотрите сюда, — он указал на небольшое углубление в земле, — это след от приклада. Значит, спрыгивая с колоды, он хотел опереться на ружьё. Но от удара о землю боёк сорвался с боевого взвода, и выстрел угодил ему прямо в бок. Вот до чего может довести неосторожность. А это всё от неопытности, — заключил Мищенко.

Я вздохнул. Логика была железной, и хотя на душе оставался горький осадок, я вынужден был согласиться. Жизнь Николая Петровича оборвалась из-за роковой случайности, нелепой и трагичной.

На следующий день я с Днепровским, Пугачёвым и Лебедевым ушёл на оленях в глубь равнины, а лодки под командой Мищенко и нанятых в посёлке гребцов должны были доставить весь наш груз и Веру в Тугурское стойбище. Мы прощались на берегу, и Вера, стоя у воды, обвела нас всех благодарным взглядом.

— Спасибо вам, — сказала она. — Бывает ли ещё в жизни человека чувство такой большой благодарности, как то, что я испытываю сейчас, прощаясь с вами? Мы, наверное, больше не встретимся, но в моём сердце никогда не угаснет любовь к вам, мои милые таёжники. До свидания, товарищи.

Они отчалили, и лодка с Верой и гребцами медленно исчезла за поворотом реки. Долго ещё мы стояли на берегу, глядя ей вслед. Наши олени нетерпеливо перебирали копытами, готовые продолжить путь.

И когда лодка почти скрылась за большим мысом, Днепровский, стоявший рядом, вдруг тихо сказал:

— А ведь она любила его...

Мы молчали. Ветер доносил последние звуки — скрип уключин и плеск воды. А впереди нас ждали новые маршруты, новые открытия и, возможно, новые испытания. Но память о тех днях — о том страшном ночном приходе Веры, о её рассказе, о похоронах — навсегда останется с нами. И каждый раз, когда мы будем проходить мимо того кургана на берегу Амгуни, мы будем снимать шапки и вспоминать человека, чья жизнь оборвалась так внезапно и нелепо, и девушку, чья сила духа оказалась сильнее самой смерти.

Тайга приняла ещё одну свою жертву, но она же и воспитала в нас, живых, ту самую стойкость, без которой немыслима работа в этих суровых, но прекрасных краях. И каждый из нас знал: мы будем продолжать идти, потому что нас ждут неоткрытые долины, неисследованные реки и новые горизонты.

Источник