Двадцать тысяч за кота с кривыми ушами Лена заплатила сама, из декабрьской зарплаты, когда денег хватало ровно на кота или на сапоги. Она выбрала кота. Сапоги дотянут ещё зиму.



Бакс был шотландский вислоухий, голубой, с плотным круглым телом и мягкой шерстью, которая лезла на всё, к чему он прикасался. Породный брак: левое ухо стояло чуть выше правого, и заводчица сказала – ну, на выставки не пойдёт, зато характер золотой». Костя тогда посмотрел на кота и сказал:

– И за это двадцать тысяч? Даже уши кривые.

Лена промолчала, взяла переноску и вышла. Бакс молчал тоже. Ехал на заднем сиденье и смотрел через решётку, не мигая, как будто запоминал дорогу. Дома она открыла переноску, и он вышел, обнюхал её тапки, потом коридор, потом дошёл до гостиной, нашёл её кофту на стуле и лёг на неё. С того дня и повелось.

Шесть лет он спал на её вещах. Не на кровати, не на подушке, не на кресле. На том, что пахло ею: на свитере, брошенном на стул, на халате у двери ванной, на шарфе, который она кидала на тумбочку в прихожей. Она ложилась спать, а он находил что-нибудь её и укладывался. Костя злился, что шерсть на всех вещах, а Лена говорила «ну а что делать» и доставала чистящий ролик.

Теперь она стояла в прихожей с дорожной сумкой.

Бакс лежал на её свитере. Свитер остался на стуле у зеркала, потому что в сумку не влез. Кот смотрел на неё, уши несимметричные, левое чуть выше, как всегда, и лапу положил на рукав.

Костя стоял в дверях комнаты, руки в карманах.

– Лен, ну ты же понимаешь. Я его покормлю. Куда он денется.

– Корм в шкафу. Синие пакеты. Лоток чистить каждый день.

– Я знаю.

Она не знала, знает ли он. За шесть лет Костя ни разу не открыл пакет с кормом сам. Но у неё не было выбора, а если и был, она его не видела: комната у Зои стоила восемь тысяч, и в объявлении было написано «без животных и без детей».

Она присела на корточки. Бакс поднял голову. Она погладила его между ушами, там, где шерсть была самой мягкой, и он толкнул её ладонь лбом, как делал каждый раз, будто проверял: ты здесь.

Она выпрямилась.

– Я заберу его, когда найду нормальное жильё.

Костя кивнул.

Она вышла. Замок щёлкнул за спиной, и звук был сухой, металлический, как будто дом сказал «всё».

* * *

Комната у Зои была на втором этаже кирпичной двухэтажки, с окном во двор. Обои в мелкий цветок, жёлтая лампа без абажура, кровать с пружинами, которые скрипели от дыхания. Пахло жареным луком и старым ковром.

Зоя стояла в дверях, в халате, тапки на босу ногу, и смотрела, как Лена ставит сумку у кровати.

– Никаких животных. Я уже говорила.

– Я помню.

– И гостей после десяти.

– Я помню.

Зоя ушла. Дверь хлопнула. Пружины скрипнули, когда Лена села на кровать и посмотрела на подоконник. На старой квартире на подоконнике стояла миска с водой, потому что Бакс любил пить только с подоконника, не с пола, и она каждое утро, ещё до чайника, наливала свежую, холодную, и он запрыгивал и пил, прищуривая левый глаз, и вода чуть расплёскивалась на белый пластик. Лена вытирала лужицу ладонью, и это была первая вещь, что она делала в доме каждый день, раньше завтрака, раньше кофе, раньше всего.

Она перевернулась на бок. Закрыла глаза.

Через три дня она позвонила Косте.

– Как Бакс?

– Нормально. Ест.

– Лоток чистишь?

– Лена, я не маленький.

– Ладно.

Она звонила каждые два дня. Звонила из подсобки на работе, между разгрузкой и сменой, прижимая телефон к уху и слушая гудки, пока кто-нибудь не стучал в дверь и не говорил «Лен, выходи, очередь». На четвёртый раз Костя стал отвечать короче. На шестой не взял трубку. Перезвонил через час.

– Что тебе.

– Как кот?

– Лен, он в порядке. Хватит трезвонить.

Она замолчала. Потом спросила:

– Шапку мою не видел? Серую. На крючке висела.

– Какую шапку. Я там всё убрал уже, что оставалось. В пакет и в кладовку. Забирай, если надо.

Она не поехала забирать. Не в тот вечер.

Через неделю он позвонил сам. Голос был ровный, деловой.

– Лен, я кота отдал. Знакомым. Ему там лучше будет, у них частный дом, двор. Он будет гулять.

Она стояла на кассе, и вокруг гудели люди, и лента ехала, и кто-то положил упаковку яиц слишком близко к краю, но она не видела ничего. Она прижала телефон к уху двумя руками.

– Каким знакомым.

– Серёга и Наташа. Ты их не знаешь. Нормальные люди.

– Дай телефон.

– Лен, они просили не беспокоить. Всё, кот пристроен. Расслабься.

Она положила трубку. Покупатель смотрел на неё. Она пробила яйца. Сдача. Пакет. Следующий.

В перерыве она вышла на задний двор магазина. Контейнеры пахли кислым. Она достала телефон, набрала Костю.

– Адрес дай. Серёги и Наташи. Я проверю.

– Зачем тебе адрес. Кот в порядке. Всё.

Она звонила ещё три раза. Он не отвечал.

* * *

Она нашла принтер в библиотеке, на Гагарина. Распечатала фото Бакса, то, где он лежит на подоконнике и щурит левый глаз. Под фото написала: «Пропал кот, шотландский вислоухий, голубой, 6 лет, левое ухо чуть выше правого. Отзывается на Бакс. Позвоните, пожалуйста». И номер.

Тридцать листов.

Она расклеила их по столбам вдоль Красноармейской и Первомайской, по остановкам, у магазинов. Дождь пошёл на третьем столбе, и буквы поплыли, и фото размылось, но она доклеила все тридцать.

Звонили четыре раза. Первый раз женщина сказала:

– У меня серый, но не вислоухий.

Второй раз мужчина предложил другого кота,

– тоже хороший, заберите.

Третий раз молчали в трубку и повесили.

В четвёртый раз подросток сказал:

– Я видел похожего у гаражей на Мира, но это было давно, может, неделю назад.

Она поехала к гаражам на Мира после смены, в семь вечера, когда свет уже был рыжий и тени длинные. Шла вдоль рядов, заглядывала под днища машин, звала

– Бакс, Бакс, Бакс.

Гаражи пахли бензином и ржавчиной. Кошки были, три, все дворовые, полосатые, и одна шипела на неё из-под «Газели».

Она вернулась домой. Распечатки лежали в кармане куртки, мокрые, свёрнутые, и фото Бакса было уже просто серым пятном на белом.

Она разложила листы на батарее. Бумага сохла медленно, морщилась и загибалась по краям.

Подоконник был пустой. Миски не было. Кота не было. Мужа не было, но мужа не было давно, ещё когда он был, а она этого не замечала.

* * *

Прошло одиннадцать дней. Она перестала звонить Косте. Перестала расклеивать листовки. Работала смены, приходила, ложилась. Пружины скрипели. По вечерам она сидела на кровати и листала фотографии в телефоне: Бакс на подоконнике, Бакс на свитере, Бакс на её коленях в новогоднюю ночь, когда за окном стреляли петарды и он прижимал уши, оба, и она накрывала его пледом, и он сидел под пледом тихо, как в домике, и она говорила ему «всё, всё, я тут».

В четверг она вернулась с ночной смены в шесть утра.

И уже раздевшись вдруг услышала тихий скрежет. За дверью. Скрежет повторился, ниже, у самого порога.

Лена открыла дверь. Посмотрела вниз.

На коврике сидел кот. Худой, грязный, с клочками шерсти на боках и засохшей грязью на лапах. Голубой цвет стал серо-бурым. Рёбра проступали под шерстью. Но уши. Левое чуть выше правого. Тот самый брак, за который она когда-то заплатила двадцать тысяч.

Лена опустилась на колени прямо на пороге.

Кот сделал шаг. Потом ткнулся лбом в её ладонь, как делал всегда.

Она взяла его на руки. Он был лёгкий. Слишком лёгкий для кота, который весил пять с половиной кило. Кости чувствовались под пальцами. Сердце билось быстро, мелко, как будто он торопился и ещё не мог остановиться.

Из комнаты напротив вышла Зоя. Халат, тапки, прищуренные глаза.

– Это что. Кошка?

Лена сидела на полу. Кот на коленях.

– Это кот, сказала Лена. – Его зовут Бакс. Он меня сам нашёл.

Зоя посмотрела на кота. На Лену. Открыла рот.

Она постояла в коридоре, и было видно, как она решает, и решение далось ей не сразу, потому что правила были правилами, а тут на полу сидела женщина с грязным котом, и это было сильнее правил. Потом Зоя развернулась и ушла к себе. Дверь за ней закрылась тихо, без хлопка, впервые за два месяца.

* * *

Лена занесла кота в комнату. Закрыла дверь. Положила его на кровать, пружины скрипнули, и кот, услышав этот звук, прижал уши, оба, даже левое, кривое, вжался в покрывало на секунду, а потом расслабился, потому что рядом пахло ею, а больше ему ничего не было нужно.

Она принесла воду в кружке.

Потом она открыла холодильник и достала пачку творога. Размяла вилкой в блюдце. Блюдце было фарфоровое, Зоино, с голубой каёмкой. Лена поставила его на пол.

Бакс спрыгнул с кровати и стал есть. Медленно, останавливаясь, как будто проверял: это правда, это не кончится, можно не спешить.

Бакс доел творог, подошёл к Лене, запрыгнул на колени.

И стал мурлыкать.

Тихо, надломленно, с хрипами на выдохе, как будто механизм внутри него перезапускался после долгого простоя и ещё не все детали встали на место. Но он мурлыкал.

Лена смотрела, как он дышит, как левое ухо поворачивается на шум за окном.

Утром Лена встала, вскипятила чайник. Налила себе чай. Налила Баксу свежей воды в блюдце. Поставила на подоконник, потому что он любил пить на подоконнике, а не где попало.

Бакс подошёл. Запрыгнул на подоконник и сел, как сидел шесть лет подряд, щурясь на свет, левое ухо выше правого.

Лена выпила чай, стоя у окна, рядом с котом, и подумала, что нужно купить корм. И лоток. И, наверное, поговорить с Зоей.

Она не бросила кота. Она потеряла его и не смогла найти.

А он нашёл её сам.

Источник