Тёмные, тяжёлые тучи нависли над тайгой, словно огромные серые птицы, распластавшие свои крылья над бескрайним зелёным морем. Третий день шёл противный осенний дождь, то затихая на короткие перерывы, то вновь принимаясь с новой силой барабанить по крышам и листьям. Всё вокруг выглядело унылым и сырым — деревья стояли мокрые и поникшие, трава прибилась к земле, а воздух был наполнен той особенной осенней влагой, что проникает в самые кости.

Но в маленькой охотничьей избушке, затерянной в глубине тайги, было тепло и уютно. Печь весело потрескивала сухими сосновыми поленьями, наполняя зимовье живительным теплом и уютом. Оранжевые языки пламени плясали в топке, отбрасывая на бревенчатые стены причудливые тени, которые колыхались и двигались, словно живые существа.

Дед Макар сидел на чурбаке у печи, медленно покуривая свою старую трубку. Густой дым табака поднимался к потолку, смешиваясь с запахом смолы и сухих трав. Старик задумчиво смотрел на пламя, и в его глазах отражались языки огня. Казалось, он был где-то далеко — в своих мыслях, в своих воспоминаниях, которые бережно хранила его память.

— Деда, а тебе в тайге когда-нибудь доводилось сталкиваться с чем-то мистическим? — раздался звонкий голос четырнадцатилетнего Пашки, внука Деда Макара.

Мальчик сидел на другом чурбаке, подобрав ноги, и с любопытством смотрел на деда. Его глаза горели нетерпением, и он слегка подался вперёд, готовый слушать.

— Чего это? — не понял старик, не спеша набивая трубку свежим табаком. Его морщинистые руки двигались привычно и неторопливо, словно каждое движение было отточено годами.

— Ну, мистика, деда, это когда что-то непонятное и необъяснимое происходит, — пояснил Пашка, нетерпеливо ёрзая на месте. — Всякие там странные вещи, которые не поддаются обычному объяснению.

— А-а, вот ты о чём, — протянул Дед Макар, затягиваясь трубкой. — Так, тайга, внучок, вся сплошь мистика. Порой такие вещи случаются, что только диву даёшься. Не зря говорят, что у леса есть своя душа, своя память и свои тайны, которые он открывает не каждому.

— Деда, расскажи! — взмолился Пашка. — Интересно же!

— А ты слушать-то будешь или как в прошлый раз уснёшь? — хитро прищурился старик. — Кому я тогда рассказывать-то буду? Слова на ветер бросать не хочется.

— Не усну, деда! Честное слово! — воскликнул мальчик. — В прошлый-то раз я устал сильно, мы целый день по тайге бродили. А за эти-то дни я так выспался, что даже все бока отлежал, — уверенно ответил Пашка, похлопывая себя по бокам.

— Ну раз так, расскажу, — согласился старик, попыхивая трубкой. Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями, и его взгляд стал каким-то отстранённым, ушедшим в глубину лет. — Почти вся моя сознательная жизнь, да и моя работа были связаны с тайгой. Приходилось подолгу жить и ночевать в различных охотничьих избушках, разбросанных по тайге, а у нас их зимовьями называют. Много их в наших краях — маленьких, покосившихся, но таких родных и спасительных для путника.

Старик замолчал, раскуривая погасшую трубку, и на его лице появилась лёгкая задумчивая улыбка.

— Мой дед, старый таёжник, с самого детства меня учил, давал мне, так сказать, напутствие. Запомни, — говорил он, — золотое правило тайги. Зверя попусту не стреляй, не губи живое без нужды. Относись всегда к лесу с уважением, он тебя кормит, он тебя поит, он тебя укрывает от непогоды. Ну а коли приходишь в чужое зимовье, так поздоровайся, расскажи, кто ты и зачем пришёл, и всегда соблюдай таёжный закон. Перед уходом дровишек заготовь, наколи, оставь что-нибудь из продуктов, спички, соль и обязательно приберись за собой. Хозяина избушки поблагодари за приют. И никогда не бери больше, чем тебе нужно.

— И ты всегда так делал, деда? — спросил Пашка, с восхищением глядя на деда.

— Всегда, — кивнул старик. — Вот, помня эти наставления, я всегда спрашивал разрешения у тайги и неизменно оставлял после себя порядок. Вот, может быть, поэтому за всё время моих похождений, да и ночёвок в разных охотничьих избушках, ничего такого страшного или необъяснимого со мной никогда не приключалось. Но вот один случай, приключившийся со мной на юге Восточной Сибири в районе хребта Хамар-Дабан, что в переводе с бурятского означает «ореховый перевал»... Так я до сих пор помню его, хотя с тех пор прошло уже более тридцати лет. А вот объяснение этому случаю у меня как тогда не было, так и сейчас нет.

— Рассказывай, деда! — нетерпеливо воскликнул Пашка, пододвигаясь ближе к огню. — Ну же!

— А дело-то было в начале октября, — начал Дед Макар, и его голос стал тише, словно он перенёсся в то далёкое время. — Уже выпал первый снежок, но земля ещё не промёрзла, и в тайге стояла та особенная осенняя тишина, когда слышен каждый шорох. Я тогда промышлял в тех краях, проверял свои охотничьи угодья. Преодолевая небольшое болотце, я как-то неловко оступился, поскользнулся на мокром мху, не сумел удержаться на ногах и упал. И со всего размаха ударился рукой о лежащую рядом валежину.

Старик поморщился, словно почувствовал ту самую боль, что испытал тогда.

— Боль была адская, внучок. Вывих-то я с грехом пополам как-то сумел вправить — таёжному человеку это дело знакомое, — а вот рука моя в локте сразу опухла, да и заболела так, что аж в глазах померкло. Ну, конечно, мне пришлось сразу отказаться от моего намеченного маршрута, и я, уже не раздумывая, повернул обратно к дому. А сумерки подкрадывались незаметно, словно серый зверь, готовящийся к прыжку.

— И что же ты делал? — спросил мальчик, затаив дыхание.

— Переночевать я решил возле небольшой таёжной речки, — продолжил Дед Макар. — Я хорошо знал, что там по берегу было разбросано несколько охотничьих зимовий. Ну, хоть стареньких, но вполне пригодных для ночёвки. А солнце уже давно катило на закат, окрашивая небо в багровые и золотые тона. А мне-то ещё чапать и чапать — с больной рукой-то любой путь становится вдвое длиннее.

— Но тебе повезло? — с надеждой спросил Пашка.

— Повезло, — кивнул старик. — Мне тогда очень повезло, и вскоре я набрёл на одну из таких избушек. На вид она была довольно старая, почти по самое окошко вросла в землю, словно её век был уже давно отмерян. Бревна потемнели от времени, крыша покосилась, а по стенам вился густой мох, придавая избушке вид древнего лесного существа. Ну а когда я ближе подошёл, то заметил, что возле костерка, горевшего возле избушки, суетится какой-то невысокий мужичок. Чем он там занимался, я так и не понял — вроде перетаскивал чего-то, что-то раскладывал.

— А он тебя заметил? — спросил Пашка, широко раскрыв глаза.

— Заметил, — улыбнулся Дед Макар. — Заметив меня, он сразу бросил своё занятие и уже не спускал с меня настороженного взгляда, пока я подходил. Я подошёл, поздоровался с ним, представился, в двух словах объяснил, кто я, да и зачем пришёл. А избушка-то эта оказалась не только старой, но и совсем маленькой — с давно покосившейся крышей и почти вся мхом поросшая. Внутри помещалась лишь только одна маленькая каменная печурка, сложенная из грубого камня, да возле стенок двое узких нар. А на матице я разглядел едва заметную, вырезанную кем-то, почерневшую от времени надпись, датированную 1910 годом.

— Ого! — выдохнул Пашка. — Старенькая избушка!

— Мужичок этот назвался Тихоном, сказал, что он охотник из местных и пришёл в избушку только вот незадолго до меня, — продолжал Дед Макар. — Ну а возрастом, если судить по его виду, было ему далеко уже за семьдесят. Его лицо было покрыто глубокими морщинами, седая борода почти полностью закрывала подбородок, а на голове была надвинута старая шапка. Однако, довольно бодрый он был, подвижный и не по годам проворный — словно лет-то ему было максимум сорок-сорок пять, не больше. Одет он был в старенькую фуфайку, на ногах лёгкие кожаные ичиги, и двигался он легко и бесшумно, как настоящий таёжник.

— И что было дальше? — спросил мальчик, забыв даже моргнуть.

— А первым делом он внимательно осмотрел мой локоть, — сказал старик. — Пробурчал что-то сердито, но, видимо, ругал меня за неосторожность. Затем он наложил на больное место повязку с каким-то мхом, который он достал откуда-то из-за пазухи, пошептал что-то непонятное, словно древние заклинания, и велел мне посидеть у костра. И было очень странно — вот после этих манипуляций боль как рукой сняло, и я даже смог наколоть дров одной рукой, да и помог ему приготовить на костре ужин для нас двоих.

— А что вы ели? — поинтересовался Пашка, который всегда был неравнодушен к еде.

— Уху из хариуса, — улыбнулся дед. — Тихон поймал рыбку в речке. Поели мы хорошо, поговорили.

Старик замолчал на мгновение, и его лицо стало задумчивым.

— После ужина, пока я готовил место для сна, мой сосед вдруг исчез, — продолжил он негромко. — Как и когда он ушёл, я даже и не заметил. А вот вновь он появился уже в глубоких сумерках, когда уже совсем стемнело. А я в это время как раз ненадолго по нужде отлучился. Возвращаюсь, а мой сосед-то уже внутри избушки и раскладывает пихтовые лапы на лежак. Как он сумел проскочить так незаметно мимо меня, что я его даже не заметил? Вот было просто непонятно.

— Может, он там где-то прятался? — предположил Пашка.

— Где? — усмехнулся Дед Макар. — Избушка-то с гулькин нос, как я уже говорил. Спрятаться там негде. Пока печь топилась, мы поговорили с ним о тайге, об охоте, о разных зверях и их повадках. Ну а дядя Тихон, так я его назвал в силу возраста, много чего интересного и поучительного мне тогда рассказал. Он знал тайгу так, как никто другой — каждую тропинку, каждое дерево, повадки каждого зверя. Хотя, если честно, сейчас я уже точно-то и не вспомню, о чём именно мне тогда рассказывал Тихон. Со временем что-то забылось, ну или переплелось с рассказами других охотников.

— Неужели ничего не помнишь? — разочарованно протянул мальчик.

— Помню только его голос — низкий, спокойный, убаюкивающий, — покачал головой старик. — И помню, как смотрели его глаза — светлые, пронзительные, которые словно видели тебя насквозь.

Дрова в печи давно прогорели — остались лишь едва видимые в темноте избушки тлеющие угольки, которые слабо освещали помещение. Но, правда, на улице была ещё не та температура, чтобы топить-то всю ночь — осень только начинала вступать в свои права. А перед тем, как лечь отдыхать, я встал и запер дверь на стежок, чтобы ночью ветром дверь не открыло. А стежок — это палка такая, просунутая через дверную ручку. Другого-то запора на двери не было.

— Я не спал, — продолжал Дед Макар, понижая голос почти до шёпота. — И вот что самое странное: в таких избушках я сплю всегда очень чутко. Привычка такая, выработанная годами. От любого, даже малейшего шороха, я сразу просыпаюсь. Потому что в тайге сон — это роскошь, а не необходимость, как говорят старые охотники.

— Ну и что было? — не выдержал Пашка.

— Проснулся я довольно рано, — сказал дед. — Тогда лучи утреннего солнца только-только чуть осветили верхушки высоченных сосен, окрашивая их в золотистый цвет. В избушке был небольшой полумрак — свет с трудом пробивался через маленькое закопчённое оконце. Я осмотрелся. Дверь по-прежнему была закрыта на стежок, ну так же, как я её вечером оставил. Но вот на лежаке моего соседа и в помине никого не было.

— Как же он вышел? — изумился Пашка. — Дверь же была заперта!

— А вот каким образом этот мужичок так бесшумно мог выйти, что я даже не услышал — это было очень странно, да и непонятно, — покачал головой Дед Макар. — И ещё никакого другого выхода в этой избушке просто не было. Единственное оконце почти на уровне земли было даже слишком мало для ребёнка, не то что для взрослого человека. Стекло в нём было мутное и толстое, рама давно прогнила, но пролезть в неё могла разве что кошка. Так как же он сумел выйти? Я так и не понял.

Старик затянулся трубкой и выпустил кольцо дыма, которое медленно поплыло к потолку.

— А чуть позже, когда совсем рассвело, я снова начал перекручивать всё в голове, — продолжил он. — Вот тогда-то я и сообразил, что сосед-то мой был весьма странным. Только сейчас до меня дошло, что у него не было с собой ни ружья, ни пояса, ни рюкзака, да и вообще никаких вещей, столь необходимых в тайге. А ведь он мне говорил, что он охотник. И ещё — я заметил, что он не оставлял следов. Ни на мху, ни на земле — ничего.

— Может, он был призраком? — выдохнул Пашка, и по его спине пробежал холодок.

— Снова я внимательно оглядел всю избушку, но вот следов его пребывания никаких не нашёл, — продолжал старик, не отвечая на вопрос внука. — Как же это могло быть? И я про себя даже начал сомневаться, что вообще был ли он. Да и не привиделось мне это всё. Хотя повязка на моей руке явно говорила, что мне ничего не привиделось и что всё это было на самом деле. Она была аккуратно завязана, из-под неё торчали пучки того самого мха, которым меня лечили. А за ночь отёк на моей руке спал, и боли уже совсем не было — словно никакого вывиха и не случалось.

— Деда, это же настоящее чудо! — воскликнул мальчик.

— Чудо или нет, — пожал плечами старик, — но задерживаться в этой избушке я больше не стал. Перед уходом, как обычно, прибрался, порядок навёл, дров наколол, оставил продуктов немного — сухарей, соли, спичек, — но предварительно подвесил их к потолку, чтобы мыши не добрались. Поблагодарил хозяина избушки за ночлег и отправился в обратную дорогу.

— А потом? — спросил Пашка, сгорая от любопытства.

— А потом, — Дед Макар сделал паузу, — ровно через год, когда вновь оказался в тех местах, я хотел найти ту самую старую избушку. Но вот как не пытался я её отыскать, как не всматривался в окрестности, ничего у меня не получилось. Хотя я хорошо запомнил то место, где она должна была находиться. Вот в этом месте она должна быть — я запомнил и дерево с тремя вершинами, и большой валун у ручья, и изогнутую берёзу. А вот ничего нет! Да и вообще не то что избушки — даже никаких следов я от неё не обнаружил. Ни единого брёвнышка, ни камня от печурки.

— И что же это получается? — прошептал Пашка. — Избушка исчезла?

— Исчезла, — кивнул старик. — Как и тот странный мужичок. Кто же он был этот Тихон? Да и куда делась та избушка? Ничего непонятно. Вот такая вот история произошла со мной в той старой избушке. Прошло тридцать лет, а я до сих пор гадаю — то ли старый охотник был, то ли дух тайги, то ли само время решило пошутить со мной.

— Деда, а может, Тихон был тем самым хозяином избушки, который и умер давно, а его дух до сих пор там живёт и помогает путникам? — предположил Пашка.

— Кто знает, кто знает, — задумчиво протянул старик. — В тайге, внучок, всякое бывает. Много здесь тайн, которые не разгадать ни за одну человеческую жизнь.

— Деда, а ещё что-нибудь было? — не унимался Пашка. — Ты говорил, что ещё какие-то случаи были.

— Да, — кивнул Дед Макар. — Соглашусь, бывают мистические и непонятные, да и странные случаи. И такие же места есть в тайге. Я вот расскажу тебе ещё про один случай, который произошёл со мной уже в других краях. Всё началось с того, что участок для промысла я выбрал по каким-то неуловимым приметам, о которых даже и сам сейчас даже не догадываюсь. Остановился я на одной реке, в распадке, и не сразу. Построил я первую свою избу, стал ходить широко в попытке найти места ещё получше. Карты тогда не было, поэтому вначале места обозревали с гольцов, затем все распадки проходились уже своими ногами. Ну а в голове рисовались приметы местности. Так-то было намного надёжнее, чем на бумаге.

Старик закинул ногу на ногу и продолжил:

— И вот, осваивая уже по снегу соседний распадок, остановился я, кажется, на третий ли день на ночлег. Начал я снизу. До границы леса оставалось где-то километров десять-пятнадцать, а лес тут рос редко, да и корявый такой, невысокий, с толстым комлем, да и тонкой вершинкой. Подходящий на нодью сушняк был только на урезе берега, где ветер сушил деревья. Тут же я сложил нодью, чтобы не катать брёвна вглубь тайги, где не дует. Со стоянки река просматривалась далеко и вверх, и вниз. Была она широкой, намного шире моей, а здесь она выходила из каньона, разливалась, затихала и мельчала.

— Нодья — это такой костёр из двух брёвен, да? — спросил Пашка.

— Верно, — улыбнулся дед. — Хороший костёр на всю ночь — положил два бревна одно на другое, и горит долго, ровно, тепло даёт. На камнях местами уже висел лёд — тонкий, прозрачный, как стекло. Перекаты ниже промыло от шуги, а когда река встаёт, то запирает шугой перекаты, и уровень воды всегда играет. И каждый свой уровень отмечает льдом на местных камнях — как метки на линейке. Рядом с нодьей я запалил костёр, и при его свете ободрал белок и соболей, вывернул мехом наружу, вывернул мездрой рукавичкой и оставил морозиться тушки. Так будет правильно — потом перед правкой мездра равномерно оттаивает и не портится.

— А собаки с тобой были? — спросил Пашка.

— Были, как же без них, — кивнул Дед Макар. — Нодья тем временем разгорелась, и я лёг ночевать. Собаки по обыкновению устроились рядом со мной, за спиной — так они и меня греют, и сами в тепле. А вот ночью вдруг подхватились, залаяли злобно, но от костра не отошли. А это было как-то немного странно, потому что кобели-то у меня было трое, и они не боялись никого — ни медведя, ни волка, ни рыси. А тут было видно, что опасались. Надья моя едва светила и сильно дымила — какой свет от углей-то? Я прикрикнул на собак, объяснил им недопустимость их поведения своими словами, ну, мягко, по-таёжному. Ну, они не сразу, правда, но угомонились, улеглись, прижавшись ко мне, и долго ещё ворчали и вздрагивали во сне.

— А ты что думал, кто это мог быть? — спросил мальчик.

— Думал, медведь, или волки, — пожал плечами старик. — Но медведь зимой спит, а волки по первому снегу редко к костру подходят. С первым светом сложил остатки брёвен на один накрест, углём разжёг, подбросил сухих веток, разгорелась, повесил банку с водой. После чая стало намного веселее — горячий напиток в тайге это главное. Раздал собакам печёных белок — я всегда белку-то варю или пеку. Ну, правда, и морожеными тоже можно, но коли белку-то не готовить, считается, что свежедобытую утаскивать будут. Хотя это не факт, но традиция есть традиция.

— Ну и что же было дальше? — спросил Пашка, облизываясь — запах печёной белки в его воображении уже щекотал ноздри.

— Когда я допивал вторую кружку чая, ниже по реке в конце плёса я заметил лося, — продолжил дед. — Крупный такой самец, рога лопатой, мощные, отростков, правда, мало — старик совсем, старый бык. Собаки мои зверем не заинтересовались, но они у меня опытные и могли сразу определять, когда я имею намерение взять лося. Ну а когда нет? А тогда я с мелкашкой шёл, и они хорошо знали, кого надо искать. Ночью собаки не могли лаять на лося — да и в воду он заходит обычно только в единственном случае, когда спасается от волков или от человека. Ну а когда же он реки зимой переходит, то делает это очень быстро, почти бегом. В воде долго не стоит — не лето же.

— Кого же тогда они облаивали ночью? — прошептал Пашка, чувствуя, как мурашки бегут по спине.

— Косолапого? — задумчиво проговорил Дед Макар. — Нет, скорее всего, не его. Тому, когда снег выпадает, скорее бы свои следы скрыть, да и залечь в берлогу поскорее. И оставалось только одно единственное объяснение — это волки были. Но ведь я же говорю — мои собаки волков не боятся. А тут боялись. Странно.

Старик почесал затылок, поправляя шапку.

— С каждым днём мороз усиливался, — продолжал он. — Ночевать у костра мне уже тогда надоело — хорошая погода кончилась, наступили холода. Места меня эти совсем не впечатляли — лес был слабосильный, не то что у меня могучие кедровники, где и зверя много, и дров вдоволь. Да и волки могли попытаться забрать моих собак — они в стае сильны. Лось-то им по такому снегу просто не взять — не догонят. Так что дальше продолжать мой поход просто не было смысла. Надо было возвращаться в свой распадок, который я уже давно изучил и мог даже ночью спокойно добраться до избы.

— И ты пошёл обратно? — спросил Пашка.

— Пошёл. Прямо, дороги особо не выбирал, — кивнул старик. — Следов волка тоже не подсёк, хотя внимательно смотрел по сторонам. А по пути попался попутный ручей — приток той речки. Я берегом пошёл вверх по нему. Так было удобнее переходить в другую долину, не петляя. И вот где-то через пару-тройку километров неожиданно вышел на заболоченную низинку, в которой и ручья-то не было, а она парила, словно баня.

— Как это — парила? — удивился мальчик.

— Так и парила — от земли шёл пар, густой, белый, как из чайника, — пояснил Дед Макар. — Хотя ключи в этих местах были не редкость, но эта низинка парила как-то по-особенному. Вокруг неё висел густой туман, и снега совсем не было — словно зима обходила это место стороной. Такой какой-то необычный оазис среди белых снегов. Да и цвет мха был какой-то яркий и разнообразный — зелёный, красноватый, жёлтый, словно кто-то разбросал краски. Пни-то были нормальные, только какие-то все разноцветные, как в сказке. А в низинке этой стоял какой-то неприятный запах, немного резковатый, но вроде терпимый. Пахло тухлыми яйцами и чем-то ещё, чего я не мог опознать.

— И что ты сделал? — спросил Пашка, широко раскрыв глаза.

— А собаки с удовольствием зашлёпали по горячей воде, — улыбнулся Дед Макар. — Им-то что — они рады теплу. Я осторожно обошёл это болотце, запомнил вид гольцов окрест, сделал несколько затёсов на деревьях, пометил место, чтобы потом найти эту долинку. Ну а зачем — об этом я даже и не думал. Просто запомнил, чтобы знать. И вот как-то ранней весной, спустя пару лет, я вновь забрёл в те места и вспомнил про ту долинку. Я тогда рассудил, что даже при высоком снеге найду то место — уж больно оно было приметное.

— И нашёл? — с замиранием сердца спросил Пашка.

Старик покачал головой:

— Потратил время, пробежался вокруг, но вот того места я так и не нашёл. Ошибиться с тем местом я просто не мог, потому что даже деревья я узнаю в лесу — это быстро приходит, как родных людей узнаёшь. Да и затёсы были мои на месте — на тех же соснах, на той же высоте. А вот ручья того, с горячим болотом, как будто не было вовсе. Позже я поспрашивал местных старожилов — не слышали ли они о том горячем болоте. Но старики сказали, что да, раньше встречались такие горячие ключи в тех местах. Им ещё их деды рассказывали, что из земли горячая вода била. Но сейчас их нет — давно они уже закрылись, ушли под землю или замерзли. Вот до сих пор я и думаю — померещилось мне тогда или действительно я видел тот парящий ручей?

— Деда, а может, это было видение? — предположил Пашка. — Устал ты, вот тебе и привиделось.

— Ну, мистика-то, конечно, не в том, — задумчиво проговорил Дед Макар, раскуривая погасшую трубку. — Мало ли какие галлюцинации случаются от усталости, от дымных костров, от недосыпа. Вся мистика, внучок, собственно, в самой тайге, в самом человеке, идущем по тропе к неизвестному ручью, в каждом диком месте, в каждой горе, в каждой речке, да и в каждом дереве.

Старик замолчал, затянулся и выпустил струйку дыма.

— Пути, внучок, вся мистика, — сказал он наконец. — В том, как тропы пересекаются, как судьбы сплетаются, как тайга открывается человеку, а он ей — свою душу. Вот так-то.

Пашка сидел молча, переваривая услышанное. Пламя в печи весело потрескивало, отбрасывая на стены причудливые танцующие тени. Где-то за окном шумел ветер, и капли дождя стучали по крыше, создавая тот особенный ритм, который можно услышать только в тайге, осенью, в маленькой охотничьей избушке, где есть тепло, уют и добрый рассказ старого таёжника.

— Деда, — нарушил молчание Пашка, — а ты ещё расскажешь мне про тайгу? Завтра?

Дед Макар улыбнулся, и в его глазах заплясали тёплые огоньки.

— Расскажу, внучок, — пообещал он. — Расскажу. У меня ещё много историй. Тайга — она как книга, которую можно читать всю жизнь и не прочитать до конца. Так что слушай, запоминай — таёжная мудрость пригодится тебе, когда ты пойдёшь своей тропой.

Дождь за окном постепенно стихал, и первые звёзды начали пробиваться сквозь разрывы в облаках. Тайга затихала, готовясь к ночи, и только треск дров в печи нарушал тишину. Дед Макар докурил трубку и затушил её о чурбак.

— Спать пора, — сказал он. — Завтра новый день, новые дела. В тайге всегда есть чем заняться. А истории никуда не уйдут — они будут ждать своего часа, как старые друзья.

Пашка зевнул, потянулся и забрался на нары, укрываясь овчинным тулупом. Его глаза уже слипались, но в памяти всё ещё кружились странные образы — старый охотник Тихон, исчезающая избушка, парящее болото среди снегов. И он знал, что эти истории останутся с ним навсегда, переплетясь с его собственной судьбой, с его будущими тропами и дорогами, которые он ещё обязательно пройдёт по бескрайней, таинственной и прекрасной тайге.

Источник