Виктор Николаевич проснулся в шесть, как каждое утро за последний год. Батарея под подоконником была холодная. Он положил ладонь на металл, подержал, убрал.

В полдевятого позвонил Соломин, инженер с третьего цеха, с которым они тянули документацию двадцать лет назад.

– Слушай, я по делу. У Тамары Львовны щенки, помёт хороший. Съезди со мной, а? Просто посмотришь.

– Не надо.

– Витя. Просто посмотришь. Я через час.

Виктор сел на табурет. Ножка скрипнула, он собирался её выровнять ещё в позапрошлом году. Из окна тянуло сыростью. Он посмотрел на кружку, посмотрел на телефон.

– Через час, – сказал он.

* * *

Тамара Львовна встретила их на крыльце деревянного дома с сигаретой в углу рта. Пахло влажной шерстью, куриной кашей, дровяным дымом из соседского двора. За калиткой лежала цепная дворняга, лениво стучала хвостом по земле. Питомник был во дворе, крытый сеткой вольер с деревянным полом, застеленным свежими опилками. За сеткой лежала мать-овчарка, тяжёлая, худая, с обвисшим животом.

Она подняла голову, посмотрела на Виктора долгим взглядом и снова опустила её на лапы. Пять щенков возились у её живота, толстые, серые, с голубыми ещё щенячьими глазами, вылизанные, ухоженные. Шестой сидел в углу вольера, отдельно, за перевёрнутым ведром. Ухо у него загнулось внутрь, будто кто-то смял бумагу и забыл разгладить. Шерсть торчала клочьями, на боку было розовое пятно, где мех не рос. Он не подошёл, когда открыли дверцу, только повернул голову.

– Вот, смотрите, – сказала Тамара Львовна и достала одного из пяти. – Кобелёк, крупный будет. Родословная чистая. Берёте?

Виктор смотрел на угол. На кривоухого.

– Вон того, – сказал он.

Тамара Львовна затянулась.

– Того не советую. Слабый, неудачный. Из помёта один такой бывает. Возьмите вот этого, ушастенького.

– Того, – повторил Виктор.

Она посмотрела на Соломина. Соломин пожал плечами.

– Ну, ваше дело, – сказала Тамара Львовна и вынесла щенка из угла. – Только не жалуйтесь потом.

Щенок был лёгкий, как булка. Он пах опилками и молоком. Виктор расстегнул куртку и сунул его за пазуху. Тёплый комок задрожал у ребра. Виктор придержал его ладонью и застегнулся.

По дороге домой Соломин молчал, потом сказал:

– Почему ты его выбрал? Он же. – Соломин искал слово.

– Не знаю.

Больше не говорили.

* * *

В квартиру щенок вошёл на трясущихся лапах. Обнюхал коридор, заглянул на кухню, остановился у порога, обнюхал ножку табурета, ткнулся мордой в холодильник. Виктор стоял в дверях и смотрел, как чужая жизнь передвигается по его дому.

Он открыл шкаф. Там стояли две тарелки, одна кружка, стакан. Мисок не было. Он подошёл к подоконнику и взял эмалированное блюдо с отбитым краем. Синий цветок на белом. Подержал в руке.

Ополоснул под краном. Вода долго стекала по пыльному дну, потом пошла чистая. Он налил и поставил на пол.

Щенок подошёл, понюхал, лакнул. Виктор

открыл холодильник. Там было пусто, как в комнате после переезда. Кусок сыра в промасленной бумаге, полбулки чёрного, банка горчицы, забытая невесткой ещё до похорон. Он закрыл дверцу, постоял, оделся, сходил в магазин на первом этаже.

Купил молоко, овсянку, куриные шейки, фарш, батон белого. Купил миски, две штуки, одну для воды, одну для еды, обе жёлтые, с рисунком косточки. У кассирши на груди был бейдж «Валентина». Она смотрела на его покупки и молчала. Он тоже молчал, отсчитывая мелочь.

Дома он сварил овсянку на молоке, остудил, добавил горячей воды до нужной температуры, как когда-то делал сыну в детстве. Щенок ел, чавкая, посапывая, заглатывая большими комками. Виктор сел на пол рядом, привалился к косяку, вытянул ноги.

Впервые за год он сидел на кухне и никуда не спешил, потому что впервые был не один. Пёс, доев, привалился к его щиколотке. Мохнатый бок был тёплый и живой, поднимался и опускался в такт быстрому щенячьему дыханию.

– Дружок, – сказал Виктор в пустую кухню. – Будешь Дружок.

Пёс поднял голову, посмотрел, одно прямое ух, другое кривое.

* * *

Полгода шло медленно, а прошло быстро.

Виктор просыпался в шесть, потому что Дружок в шесть начинал сопеть у кровати. Они выходили во двор, обходили большой круг вокруг школы, потом второй, поменьше, через сквер.

Виктор снова начал готовить: варил супы, тушил картошку с мясом, покупал кур целиком и разбирал их на кухне, откладывая псу спинки и шейки. Он снова стал бриться каждый день, потому что стало не всё равно, кто на него смотрит во дворе. Он здоровался с дворничихой Розой, дворничиха Роза здоровалась с Дружком.

Пёс рос неровно. Сначала вытянулись лапы, стал долговязый, кривоухий, длинный. Потом ухо встало. Потом второе. Шерсть, которая торчала клочьями, разгладилась, легла густо, чёрная с рыжими подпалинами на груди и лапах. Морда стала длинная, благородная, глаза янтарные, взгляд прямой.

В апреле он был уже не щенок, а собака. Красивая собака.

Первым это отметил Соломин, зашедший в гости. Он посмотрел на Дружка, посмотрел на Виктора и присвистнул.

– Витя. Это тот самый?

– Тот самый.

– Не может быть.

– Может.

Соломин ходил вокруг пса, качал головой. Дружок сидел ровно, лапы вместе, смотрел куда-то мимо.

– Такого хоть на выставку.

– Никуда я его не поведу.

Соломин ушёл, а через два дня во дворе к Виктору подсел старик с четвёртого подъезда, которого он до этого видел раз в год у мусорных баков.

– Виктор Николаевич, а это у вас что за порода? Метис? Уж больно хорош.

– Овчарка. С огрехом.

– Не вижу огреха.

Виктор пожал плечами. Дружок сидел у его ноги и смотрел на голубей.

Через неделю к нему во дворе подошла Лидия Петровна с третьего этажа. Она держала бумажный пакет, от пакета тянуло тёплым тестом.

– Виктор Николаевич, я тут пирожков напекла, с капустой. Возьмёте? У меня много осталось.

– Спасибо, Лидия Петровна.

– Пёс-то у вас какой стал шикарный.

– Да, он такой

– Настенька у меня, внучка, у окна стоит, смотрит на него. Просит: бабушка, можно я потрогаю? А я говорю: спроси у Виктора Николаевича.

Виктор посмотрел вверх, на третий этаж. За стеклом маячило маленькое лицо, прижатый нос, ладонь.

– Пусть спускается.

Настя сбежала вниз через две минуты, в кофте задом наперёд. Ей было лет восемь. Она подошла к Дружку, вытянула руку, остановила её в двух сантиметрах от морды. Дружок наклонил голову. Настя дотронулась до уха, того, что когда-то было кривое.

– Дедушка Витя, а у него зубы большие?

– Большие.

– А он кусается?

– Нет.

– А почему?

– Потому что не хочет.

Настя подумала.

– Дедушка Витя, а можно я завтра приду?

Виктор посмотрел на Лидию Петровну. Лидия Петровна смотрела в другую сторону, слишком старательно.

– Приходи.

Настя убежала.

– Спасибо, – сказала Лидия Петровна и ушла тоже.

Пирожки Виктор ел вечером за кухонным столом, впервые за долгие месяцы накрыв клеёнку и достав чистую тарелку. Они были ещё тёплые, с капустой и яйцом, тесто мягкое, чуть сладковатое, как пекла когда-то его собственная мать. Дружок сидел рядом, следил за каждым кусочком, тихонько сглатывая. Виктор оторвал ему угол теста без начинки и положил на пол. Пёс подобрал аккуратно, будто понимая, что это подарок.

* * *

К маю Виктор не успевал пройти по двору. Соседка с первого этажа, Марина, останавливала у подъезда, спрашивала, где брал, сколько стоил. Мужики у гаражей, которых он раньше обходил, теперь окликали:

– Николаич, здорово, как псина?

Один даже предложил вязку. Виктор отказал.

Он раздражался. Пёс ходит рядом, а к псу липнут все подряд, и на него, Виктора, теперь тоже смотрят, здороваются, задают вопросы. Он не привык быть на виду.

Настя приходила каждый день. Она приносила Дружку то печенье, то сушку, то кусок котлеты, украденный за обедом. Виктор ей выговаривал, что собаке нельзя жирного, солёного, копчёного. Настя кивала, а на следующий день приносила снова, но уже пресное. Она садилась рядом на скамейку, болтала ногами, рассказывала про школу. Училка Марья Николаевна злая, у Пашки в классе выпал зуб, а мама говорит, что летом поедем к морю, если папа заработает.

Виктор слушал. Иногда отвечал.

Однажды Настя спросила:

– Дедушка Витя, а у вас дети есть?

Он посмотрел на Дружка. Дружок посмотрел на него.

– Был сын, – сказал Виктор.

Настя не спросила больше. Она была маленькая, но что-то поняла. Она прислонилась к его плечу и молчала минуты две. Потом сказала:

– Мой дедушка тоже был. Мы с бабушкой к нему ходим на кладбище, весной, красим ограду.

Виктор кивнул. Дружок положил морду ему на колено.

* * *

В конце апреля потеплело. Он открыл шкаф и вытащил куртку сына. Она висела там год, тронутая нафталином. Куртка была лёгкая, тёмно-синяя, с молнией. Сын брал её в горы. Виктор надел. Плечи были свободнее, чем он помнил. Или это он усох.

Он вышел с Дружком во двор. Настя сидела на скамейке, ждала.

– Дедушка Витя, у вас новая куртка!

– Старая.

– А мне нравится.

Они пошли до пруда. Пруд был мутный, весенний, в прошлогодних листьях. Дружок обнюхал берег, попил, посмотрел на Виктора, спрашивая разрешения. Виктор кивнул. Пёс зашёл в воду по грудь, поплавал, вышел, отряхнулся. Настя визжала и хохотала, отбегая от брызг. Виктор смотрел на неё и слышал, как в груди у него что-то разжимается, как раскрывается кулак, годы державший что-то в себе.

Домой шли втроём. Настя вела Дружка за поводок сама, важничала. Дружок косился на неё, но шёл ровно.

У подъезда Настя отдала поводок.

– Дедушка Витя, а завтра?

– Приходи.

* * *

Виктор поднялся к себе. Вытер Дружку лапы старым полотенцем. Пёс улёгся на коврик в коридоре, вздохнул, закрыл глаза.

Виктор стоял в дверях и смотрел, как пёс во сне подёргивает лапой.

Он пошёл в комнату. На комоде, между часами и подсвечником, лежала фотография сына в деревянной рамке, стеклом вниз. Он положил её так на другой день после похорон, потому что смотреть в эти глаза было невозможно, и оставил на год, обходя комод стороной, вытирая пыль ладонью только по краям.

Он взял рамку. Стекло было пыльное, а по краю остался тонкий след от того места, где рамка стояла раньше. Он подышал на стекло, протёр рукавом синей куртки, той самой. Поставил рамку на место, лицом наружу. Сын смотрел с фотографии. Ему было тридцать два, он смеялся, стоял на фоне гор, ветер трепал ему волосы, за плечами виднелся край рюкзака. Виктор смотрел долго, и в этот раз ему было чем смотреть.

Из коридора послышался стук когтей по полу. Дружок пришёл, посмотрел на комод, посмотрел на Виктора. Потом подошёл и положил голову ему на колено. Виктор опустил ладонь на тёплую шерсть.

За окном перекликались голуби. Часы на кухне тикали, идя ровно, минута в минуту. Кружка стояла у миски и ждала своей очереди.

– Ничего, – сказал Виктор в тишину. – Будем жить.

Дружок вздохнул.

Источник