Сейчас уже мало, кто помнит в деревне Клавдию, много лет прошло, как ушла она в мир иной. Помнит только ее дочка Аглая и внучка Вероника, а правнук Антошка уже и не знает о прабабушке ничего. Фото Клавдии старое и выцветшее висит на стене в доме, где жила она, уже еле просматриваются черты. И даже шрам на щеке, из-за которого ее называли «страшная» тоже почти не просматривается.

- Бабушка, а чья картинка на стене, кто это, - все-таки однажды поинтересовался восьмилетний Антошка, когда с матерью приехал в гости в деревню.

Вероника редко приезжала в деревню, чаще всего с сыном, потому что муж ее работал на вахте.

- Это твоя прабабушка Клава, - ответила тогда мать Антошке, а он не стал дальше задавать вопросов.

Но когда повзрослел, решил все-таки узнать о своих предках, тем более история его всегда интересовала. Старая Аглая рассказала внуку историю своей матери.

Клава девятнадцатилетней девчонкой ушла на войну добровольцем. Была санитаркой, вытаскивала раненых из-под огня. Однажды она накрыла собой раненого, но осколок все-таки зацепил ее, прошелся по щеке и навсегда изменил ее жизнь.

- Жить будешь сестричка, но красоту твою не сохранили, ты уж извини, - сказал ей тогда сочувственно доктор.

Клава тогда еще подумала:

- Жива осталась и Слава Богу, вижу хорошо, а с остальным справлюсь.

Но когда ей сняли повязку и она впервые увидела свой рваный шрам во всю левую щеку, она вздрогнула. Так и осталась она с этим шрамом, отметина, поставившая крест на заинтересованных взглядах мужчин.

Вернувшись в деревню после окончания войны, односельчане уважительно к ней отнеслись, как к фронтовичке, но все останавливали взгляд на шраме. Он действительно не красил Клавдию, за глаза ее прозвали «страшной». Она стала жить с матерью, отец погиб на войне и два ее брата тоже.

Ей в лицо улыбались уважительно, а за глаза жалели.

- Бедная Клавка, останется старой девой навсегда, - говорила Прасковья, разливая на ферме молоко по флягам, - и ведь счастья женского так и не успела повидать, - остальные доярки соглашались с ней.

- Хоть и говорят, с лица воду не пить, но зато какая душа у нее добрая, да ласковая, - отвечала Авдотья, - а может Бог даст, найдется кто-нибудь…

Клавдия знала об этих разговорах, но что делать. Оставалось только признать, вокруг много красивых девчат, и в ее сторону вряд ли кто посмотрит из мужчин. Мать ее правда надеялась, что найдется человек, который увидит не этот шрам, а ее душу. Но год шел за годом и надежда эта таяла.

В тридцать два года Клавдия работала на почте, что рядом с сельпо, разносила почту. Каждый день на виду у односельчан, поэтому они и поговаривали, обошла ее стороной молодость, оставив в старых девах. Поэтому она для себя решила, что счастье ее заключается в тихой и спокойной жизни.

Душа у нее была мягкая, как первый снег, только никто не хотел в этот снег ступить.

Клавдии очень хотелось ребенка. Когда она проходила мимо детей, всегда останавливалась и смотрела, как они играют, носятся по деревне.

- Может быть я когда-то решусь взять какую-нибудь сиротку, пригрею и воспитаю, - появлялись у нее такие мысли время от времени.

Той зимой ударили морозы под сорок. Клавдия шла с работы усталая, сумка через плечо пустая, всю почту разнесла. Уже в сумерках, когда небо над лесом стало темно-синим, а снег засветился изнутри, она остановилась у своей калитки и глянула через дорогу. Дом Лукерьи не светился окнами. Старуха жила одна давно, единственный сын Иван в Сибири осел, женился, писал редко, открытки к праздникам, да на Новый год. Приезжал еще реже.

Дым из трубы не шел. И это было неправильно.

- Что-то старая Лукерья не топит печь, да и дорожка к дому заметена, а в калитке сугроб, знать не выходила давно, - забеспокоилась Клавдия.

Клавдия постояла, прислушиваясь к морозу, который звенел в воздухе тонкой струной. Калитку сугроб завалил, не открыть. Она почувствовала, как внутри что-то кольнуло: стало жаль бабушку Лукерью, появилось чувство, которое война намертво вбила в душу - если можно помочь, помогай, потому что завтра может быть уже поздно.

Скинула сумку, полезла через забор, увязла в снегу по пояс, выбралась, упала, снова встала. У крыльца руками отгребла снег, пальцы горели. Дверь оказалась не заперта изнутри, отворила.

В избе было холодно, как в погребе. Пахло лекарствами и чем-то кислым. Клавдия прошла в комнату, Лукерья лежала на кровати, укрытая шалью и старым тулупом, лицо белое, глаза провалились. Рядом на табуретке стояла кружка с водой.

- Кто та… ааам, Клава… - голос старухи прошелестел, как сухая трава. - Ты как… спасибо, что зашла.

- Что с тобой, баба Луша?

- Второй день лежу, - выдохнула Лукерья. - Дрова кончились. Я за дровами, поскользнулась, и вот ударилась спиной… болит. Встать не могу. И холодно.

Клавдия не стала плакать, слезы в такую минуту только время отнимают. Она растопила печь щепой из запасов, принесла дров, еле пролезла в сарай за ними. Потом пробралась по снегу в свой дом, принесла хлеба, молока, крупы. Лукерья пила через силу, обжигалась, кашляла, и Клавдия держала кружку обеими руками.

С того дня у Клавдии началась другая жизнь. Пошли обычные будни, январь с метелями и крещенскими морозами сменился ветреным феврале. Утром, затемно, Клавдия вставала на час раньше, сначала топила печь у Лукерьи, кормила кур, ставила варить суп или кашу. Потом бежала на почту, разносила что положено, после работы, снова к Лукерье: покормить, поговорить. Не просто так, по обязанности, а сядет на край кровати и рассказывает, кто письмо получил, у кого корова отелилась, какие облака над лесом утром стояли. И голос у Клавдии был тихий и ласковый, как в детстве мать рассказывала сказки. По выходным мыла в ее доме полы, стирала в корыте белье Лукерьи, делала это молча, знала, что без нее не справится старая соседка.

- Ты, Клава, - сказала однажды Лукерья, когда уже могла сидеть и потихоньку ходить по дому, - хорошая ты, добрая, а люди слепые. Душа у тебя, Клава светлая и ласковая, ты для меня, как ангел-хранитель.

Клавдия только рукой отмахнулась, а сама покраснела до корней волос, и шрам на щеке, наливаясь кровью, стал багровым и еще заметнее. Но Лукерья не отвела глаз.

Так прошел почти год. Лукерья встала на ноги, а Клавдия продолжала заходить, теперь уже не из жалости, а по привычке душевной, будто дом этот стал вторым ее домом, а старуха родной.

Пришла весна. С крыш закапало, показалась первая травка. Лукерья теперь выходила на лавочку и сидела, поджидая Клавдию, могла понемногу что-то во дворе сделать. А в конце апреля неожиданно приехал Иван, сын Лукерьи. Он развелся с женой, и принял решение вернуться домой к матери, которая уже постарела. От матери он узнал о ее болезни и о Клавдии, что помогала ей и поставила на ноги.

Лукерья всплакнула от радости. Иван приехал на попутной. Клавдия в тот день возилась у Лукерьи во дворе, колола дрова, сама не своя от нервов, и не заметила, как он подошел. Услышала, обернулась и увидела перед собой мужчину лет сорока, коренастого, с крупными руками и серыми глазами, в которых застыла усталость. Он смотрел на шрам, а она узнала Ивана, помнила, прежде как-то приезжал к матери.

- Клавдия… - спросил он. - Мне мать про вас всё рассказала. Спасибо вам. Поблагодарить хочу…Покуда я там в городе с женой наслаждался благами цивилизации, матушка моя хворая тут лежала, а ты душа добрая помогала ей. Я тебе обязан, Клава. Если вдруг какая помощь потребуется, так только кликни, теперь я жить с матерью стану, не уеду никуда.

- Не за что, - сказала она и попыталась улыбнуться. – Но я думаю, сама справлюсь…

Иван не уехал. Первую неделю хлопотал по хозяйству, отапливал дом, чинил крыльцо. Клавдия видела его почти каждый день, когда приносила газеты, разговаривали о здоровье матери, потом о погоде, потом ни о чем. Протоптал он тропинку к ее дому.

Однажды в начале июня Иван в избе Клавдии чистил печную трубу. Работа была грязная, но после умывшись возле колодца во дворе, они сидели на кухне и пили чай. Было тихо.

- А ты, Клавдия, красивая, - вдруг сказал Иван.

Она замерла с кружкой в руке. Никто после войны не сказал ей такого слова. Даже мать, которая давно умерла и та после ранения вздыхала:

- Бог дал, Бог взял... А тут - «красивая».

- Иван, ты что, слепой? - спросила она резко, и шрам на щеке дернулся.

- Нет... У тебя же глаза светятся, как угли. И голос нежный, ласковый. Мне мать сказала: ты душу ее разгляди. А мне и разглядывать не надо, я ее сразу увидел.

Клавдия смотрела на него и не верила. Она привыкла, что ее доброта, это компенсация за уродство, будто она откупалась ею от мира, чтобы мир не очень больно смотрел на ее лицо. А тут, выходит, всё наоборот: ее доброта была не платой, а ее душой. И только один человек сумел это увидеть.

- Иван, чего ты ко мне ходишь, в деревне уже языками чешут. Говорят, что ты зачастил к страшной Клавдии, на убогую позарился.

Он поднял на нее глаза и удивленно посмотрел.

- Страшная? Убогая? Ты чего, Клава, Ты зачем это говоришь. Люди много чего могут болтать, особенно когда у самих пусто в душе. У меня, знаешь ли ты, есть свои уши и глаза. И этот шрам мне не мешает. Я вижу больше других, Клава. Я вижу твои глаза, которые видели столько страшного, и все равно остались добрыми. Вижу руки твои, которые выносили с поля боя чужих мужей и отцов. А потом выходила мою больную мать. Душа у тебя ласковая и светлая… и красивее, чем у любой красавицы в деревне.

Клавдия от этих слов расплакалась навзрыд, уткнувшись лбом в его грудь. А он стоял и гладил ее волосы, молча… И в этом молчании было больше понимания и понятия, чем в тысяче слов.

Через месяц Клавдия вышла замуж за Ивана. Свадьбу играли у Лукерьи, бабушка уже ходила сама, пекла пироги и плакала от счастья. Гостей было мало, кто из соседей посмелее. Клавдия надела белый платок, Иван держал ее за руку и все никак не мог наглядеться.

Той же зимой, на святки, Клавдия несла почту, обычное дело, и встретила на дороге девчонку из соседней деревни. Девчонка глядела на нее во все глаза, а потом выпалила:

- Тетя Клава, а вам не больно?

- Что, милая? - наклонилась к ней Клавдия, и улыбнулась широко, по-настоящему, всем лицом. И шрам не спрятала.

- Лицо у вас такое… страшное, - шепотом сказала девчонка, а потом добавила, - а смотреть красиво… Не пойму как это...

Клавдия засмеялась. И в этом смехе не было горечи, одна только долгая, выстраданная, тихая радость. Она погладила девчонку по голове варежкой и пошла дальше по скрипучему снегу, мимо сугробов к дому, где её ждали. А через полтора года Клавдия родила дочку Аглаю.

Источник🕵