Весна в Саянах — время жестокое и обманчивое. Казалось бы, апрель уже на исходе, солнце припекает по-летнему, но земля ещё не отошла от зимней спячки, а тайга стоит в тягучей, липкой распутице. Именно в эту пору наша экспедиция углубилась в самое сердце Восточного Саяна, туда, где мёртвая тайга плотной стеной прикрывала подступы к таинственным, никем не изведанным горам.

Мы шли уже десятый день. Десятый день люди и лошади пробивались сквозь вековые завалы, где упавшие великаны-кедры и пихты лежали в хаотичном беспорядке, образуя такие нагромождения, что порой казалось — дальше нет пути. Но мои спутники, люди бывалые и суровые, молча брались за топоры, и через час-другой узкая тропа вновь вилась между стволами, уводя нас всё дальше на восток.

К исходу десятого дня мы вышли к реке Кизыр. Широкая, ещё скованная по берегам льдом, она текла меж скалистых обрывов, и вода в ней казалась чёрной и тягучей, как расплавленный свинец. Решение остановиться здесь, передохнуть пару дней, пришло само собой — и люди, и лошади выбились из сил настолько, что даже голос подавать было лень. Лошадей сразу же отпустили на волю, и те, обрадованные свободой, разбрелись по редколесью, отыскивая среди прошлогоднего валежника сухой пырей — единственный корм в эту голодную пору.

Среди нашего табуна был один жеребец по кличке Чалка. Серый в яблоках, с длинной гривой и диковатым блеском в глазах, он чувствовал себя настоящим хозяином табуна. И в первую же ночь он показал свой норов. Чалка носился среди лошадей, разгонял их, не давал пастись, вставал на дыбы и с хриплым ржанием бросался на соперников, если те осмеливались приблизиться к кобылам. Табунщик Ширан Самбоев, старый и опытный конюх, только кряхтел, глядя на это безобразие. Наутро он решил спутать жеребца — накинул ему на передние ноги мягкие сыромятные путы, чтобы тот не мог бегать и буйствовать.

Палатки наши стояли на высоком берегу Кизыра, откуда открывался вид на долину, зажатую с двух сторон поросшими лесом сопками. Стояло тихое, прозрачное утро. Я грелся у костра, попивая горячий чай с сухарями, и смотрел, как над дальними хребтами разгорается заря, окрашивая снежные вершины в нежно-розовый цвет. В тайге было безветренно, лишь изредка доносился треск сухой ветки — то ли зверь крался, то ли птица какая крупная ворочалась в гнезде.

И вдруг — откуда-то издалека, из-за поворота реки, прорвался человеческий крик. Он был отрывистым, тревожным, и эхо, многократно усиливая его, разносило по всей долине. В тот же миг залаяли собаки, привязанные у палаток, — наш верный Лёвка и его брат по матери Черня. Лай был злым, отрывистым, совсем не похожим на обычное приветственное тявканье.

Я и рабочий Алексей Лазарев одновременно вскочили и бросились к обрыву. С высокой точки мы видели, как по узкой прибрежной равнине, что протянулась вдоль реки, мчится наш табун. Лошади неслись в панике, вытянув шеи и раздувая ноздри, и было в их беге что-то отчаянное, обречённое. А чуть поодаль, сильно отстав от остальных, скакал, делая неестественно длинные прыжки, наш спутанный Чалка.

— Смотрите! Смотрите! — схватив меня за рукав, крикнул Алексей. — Кто это берегом бежит?

Я вгляделся. Между завалами и валежником мелькало что-то тёмное, огромное, и это «что-то» быстро нагоняло лошадей. Я выхватил из чехла бинокль, навёл резкость — и сердце моё ёкнуло. Медведь. Крупный, чёрный, с седой проседью на загривке, он бежал с такой быстротой, что даже ветер не поспевал за ним. Он явно отрезал табуну путь к реке, теснил его к завалам, где лошади неминуемо должны были запутаться и стать лёгкой добычей.

Медведь бежал по кромке обрыва, и в его движениях чувствовалась звериная хитрость и расчёт. Он не просто гнался — он загонял, как заправский пастух, умело направляя табун в ловушку.

Я не помню, как оказался в руках со штуцером. Вскочил, крикнул что-то Алексею и уже через мгновение бежал к обрыву, перепрыгивая через корни и камни. Следом за мной, на ходу заряжая берданку, бежал Прокопий Днепровский, наш старый охотник и следопыт. За спиной слышался переполох в лагере — люди выскакивали из палаток, кто-то кричал, собаки рвались с привязи и захлёбывались лаем.

Мы скатились с обрыва на берег и бросились вниз по течению реки, напрягая последние силы. Бежать по тайге было трудно — ноги тонули в прошлогодней листве, путались в корнях и сучьях. Но я не чувствовал усталости. Впереди, метрах в трёхстах от меня, разворачивалась трагедия, и я должен был успеть.

Пробежав немного, я оглянулся. Днепровский почему-то отстал. Я обернулся и увидел, как он скачет на одной ноге, размахивая сапогом. Потом до меня дошло — впопыхах он натянул чужой сапог, да ещё и на размер меньше своего. Теперь он мучительно пытался его снять, и лицо у него было красным от натуги и досады. Увидев, что я уже на берегу, Прокопий махнул мне рукой, мол, беги без меня, и я, не мешкая, рванул дальше.

Табун, промчавшись мимо меня, остановился на безопасном расстоянии. Лошади, тяжело дыша и храпя, озирались назад, с ужасом глядя на то место, где разворачивалась страшная схватка. А Чалка, делая огромные прыжки сквозь валежник, пытался прорваться к сородичам. Медведь перерезал ему дорогу, вставал на дыбы и с рёвом бросался на жеребца.

Я бежал, уже почти не дыша. Сердце колотилось где-то в горле, ноги налились свинцом, но я видел, как медведь ловко обходит завал и вновь появляется перед Чалкой. Жеребец, обезумев от страха, метался из стороны в сторону, но зверь методично загонял его обратно к обрыву.

И вдруг — я услышал хруст. Чалкины путы, измочаленные о камни и корни, лопнули. Освободившись, жеребец взвился на дыбы, а потом рванул вперёд с такой бешеной скоростью, что я на миг поверил — спасётся. Вот-вот он оторвётся от медведя, и я смогу выстрелить.

Но зверь оказался хитрее. В то мгновение, когда Чалка уже почти проскочил мимо, медведь сделал невероятное — он резко метнулся в сторону и, пропустив жеребца вперёд, с оглушительным рёвом прыгнул ему на круп. Удар был страшный. Жеребец взлетел в воздух, перевернулся через голову и грохнулся хребтом на землю. Земля под ним содрогнулась.

Я не успел даже вскинуть штуцер. Всё произошло быстрее мысли. Медведь навалился на поверженную жертву, и я услышал отвратительный треск, а следом — предсмертный хрип лошади. Чалка дёрнулся несколько раз и затих. В его широко раскрытых глазах застыл такой ужас, что я невольно содрогнулся.

А потом грянули выстрелы. Два почти одновременных выстрела — один сзади, другой словно из-под земли. Это подоспели наши собаки. Лёвка и Черня, сорвавшиеся с привязи и каким-то чудом добравшиеся сюда, вцепились в медведя с той отчаянной злобой, на которую способны только верные и бесстрашные псы. Медведь закружился на месте, пытаясь сбросить их, но они висели на нём мёртвой хваткой, вцепившись в загривок и в задние ноги.

Я бежал к ним, уже не думая о выстреле. Но зверь, собрав последние силы, с такой мощью рванулся, что смахнул собак прочь, как мух. Потом, шатаясь и ревя, он бросился в сторону тайги. По тому, как он бежал — тяжело, с заметной хромотой, — я понял: мы зацепили его. Ранен. Но ещё жив, и это самое опасное.

Лёвка и Черня, не чуя боли, снова бросились за ним. Я видел, как они забегают полукругами, хватают медведя за задние лапы, пытаются задержать, но зверь уходил, ломая кусты и валежник. Через минуту и он, и собаки скрылись за увалом, и только лай, постепенно затихающий, указывал мне направление.

Я остановился возле трупа Чалки. На минуту я застыл, глядя на жеребца. Брюхо было распорото, шея переломлена, но в глазах его был не только страх — в них было что-то ещё, что я не мог понять. Может быть, удивление, что смерть пришла так внезапно? Или обида на несправедливость мира, где красота и сила не имеют значения перед слепой жестокостью? Я провёл рукой по его тёплой ещё шкуре, и на душе стало горько.

Но мысль о собаках вернула меня к действительности. Я подхватил штуцер и побежал на лай. Теперь он доносился всё слабее, словно удалялся, но вдруг, когда я уже почти отчаялся, лай зазвучал с новой силой — он повис на одном месте, не двигался с места. «Держат!» — мелькнуло в голове. И я, не чуя ног, бросился вперёд.

Как я бежал — не помню. В такие минуты человек становится поистине проворным и бесстрашным. Ноги сами обходили колодник, тело само уворачивалось от веток, я не чувствовал ни тяжести штуцера, ни усталости. Всё тело жило одной только мыслью: успеть. Спасти собак. Расплатиться за Чалку.

Выскочив на увал, я ясно услышал азартный лай и злобный рёв зверя. Лёвка и Черня, взбешённые боем, кружили вокруг медведя, хватая его за ляжки, отскакивая и снова бросаясь в атаку. Медведь разворачивался на месте, молотил лапами по воздуху, но собаки были слишком быстры. Они изматывали его, заставляя тратить последние силы.

Я замер на мгновение, разглядывая картину боя. Северный склон увала был покрыт глубоким снегом, на котором, как на чистом холсте, отпечатались следы борьбы. Кровь — чёрная, густая — пятнала снег, и по этой кровавой дорожке было видно, что зверь ослабел. Он уже не мог уйти далеко.

Но Прокопий, запыхавшийся и взмыленный, догнал меня и крепко схватил за руку.

— Стой! — выдохнул он. — Не горячись. Надо след разобрать, понять, куда он ушёл.

Он был прав. В горячке я мог влезть в самую гущу, где собаки сковывали движения зверя, и рисковал попасть в них. Мы разобрали след, прошли немного левее, обогнув поляну, и оказались в еловой поросли, откуда медведь был хорошо виден, а нас скрывала густая хвоя.

Вот он, зверь, не более чем в двухстах метрах от нас. Он стоял, прижимаясь спиной к старой пихте, и его дыхание вырывалось из пасти клубами пара. Грудь его была в крови, левая задняя нога подогнута и не держала веса. Но глаза — дикие, горящие ненавистью — следили за каждым движением собак. Лёвка и Черня, взяв зверя в кольцо, то приближались, то отскакивали, заставляя его крутиться и тратить силы.

Прокопий осторожно выглянул из-за дерева. Я видел, как он, не торопясь, развернул сошки, вогнал их в землю, и на ствол лёг его старый, верный карабин. Я поднял штуцер, откинул прицельную рамку. Сердце билось так, что я слышал его гул в ушах. Медведь замер на мгновение, будто почувствовал неладное, и повернул голову в нашу сторону.

И тут ветер переменился. Он донёс до зверя запах человека. В тот же миг — как по команде — Лёвка и Черня отскочили, будто их отбросило невидимой силой. Медведь, поняв, что опасность не только от собак, с отчаянным рёвом рванул вниз по ложку, ломая чащу и увлекая за собой собак.

Я выстрелил. Прокопий тоже. Но было поздно — пули ушли в пустоту, разбив щепки от дерева, за которым только что стоял зверь.

— Чёрт! — выругался я сквозь зубы. Какая досада! Ещё бы две-три секунды, и мы бы рассчитались с ним за жизнь Чалки. Но медведь, словно поняв, что смерть настигает его, собрал последние силы и ушёл в глубь тайги, унося с собой лай собак, который постепенно таял в лесной чаще.

Мы вышли из ельника на маленькую поляну, где только что держали зверя. Всё вокруг было изломано, утоптано, залито кровью. Посреди поляны лежала огромная муравьиная куча, и теперь изумлённые муравьи, чей дом был разрушен, в панике метались по сторонам. Я посмотрел на небо. Тёмные тучи уже закрыли полнеба, и ветер с воем метался между деревьями, предвещая непогоду. В воздухе запахло сыростью.

— Идём, — сказал Прокопий, закидывая карабин за спину. — Надо искать след. Пока снег не пошёл.

Мы разыскали свежий след — медведь уходил вниз по ложку, к Кизыру. Он уже не бежал, а ковылял, цепляясь за деревья. По тому, как глубоко проваливались его лапы и как он волочил одну ногу, было ясно — рана серьёзная. Собаки, уставшие, но не сдающиеся, то настигали его, то отставали, но не давали ему остановиться.

Мы шли по следу. Ветки, сломанные с хрустом, вывороченные камни, клочья шерсти на колючих кустах — всё это указывало путь. И чем дальше мы шли, тем чаще зверь останавливался. В одном месте мы наткнулись на перепаханную землю — здесь собаки наседали на зверя так яростно, что он вынужден был лечь и отбиваться всеми четырьмя лапами.

Но самое страшное было в другом — ветер усиливался, и первые белые пушинки уже закружились в воздухе. Снег. Тот самый снег, что мог спрятать все следы, лишить нас последней надежды.

— Надо торопиться! — крикнул я, перепрыгивая через колодину.

Мы бежали, не разбирая дороги, утопая в подтаявшем снегу и спотыкаясь о корни. Но чем дальше, тем чаще приходилось останавливаться — след становился всё запутаннее. Медведь, чувствуя погоню, делал петли, заходил на старые завалы, путал след. Собаки, следуя за ним, тоже запутывали картину.

Прошёл час, а может, и больше. Снег валил уже вовсю, большими влажными хлопьями, которые тут же таяли на наших плечах, но ложились на землю ровным белым покрывалом. Следы медведя и собак исчезали прямо на глазах. Мы остановились, понимая, что дальше идти бессмысленно.

— Пошли назад, — выдохнул Прокопий, отирая лицо. — Не догоним. Надо возвращаться в лагерь, пока сами не заблудились.

Мы поднялись на хребет и долго стояли, прислушиваясь к ветру, надеясь уловить в нём отголоски лая. Но слышен был только шум снегопада да стон старых пихт, которые качались под напором ветра. Горизонт исчез, дальние горы спрятались за белой пеленой, и казалось, что мир сузился до нескольких шагов, в которых мы утопали по колено в снегу.

Мы пошли к Кизыру, держась берега. Промокшие, продрогшие, мы из последних сил передвигали ноги. И когда наконец добрались до стоянки, нас ждал сюрприз — лагерь был пуст. На месте палаток сиротливо торчали только колья, костёр погас, оставив лишь кучу тёплой золы. Наши товарищи, видимо, решили не ждать нас и ушли вверх по реке, к месту, где мы планировали провести первомайские праздники — к устью реки Таски.

Но Алексей, наш неизменный повар, оставил нам завтрак. В берестяной коробке лежали куски варёного мяса, сухари и немного соли. Мы наскоро перекусили, переглянулись и двинулись по свежей тропе, оставленной нашими товарищами. Наверное, это было самое тяжёлое путешествие в моей жизни — мы шли, проваливаясь в снег, навстречу ветру, и единственное, что поддерживало нас, — мысль о тепле и отдыхе.

К вечеру мы добрались до нового лагеря. Палатки уже стояли, горел большой костёр, и над ним кипел чайник. Люди, увидев нас, засуетились, кто-то подбежал помочь раздеться, кто-то протянул кружку с горячим чаем. Я, скинув мокрую одежду, подошёл к огню и долго смотрел на пляшущие языки пламени, пытаясь согреться. Мысли о Чалке, о медведе, о собаках перемешались в голове.

Когда немного отогрелся, я вышел на небольшой пригорок, откуда открывался вид на окрестности. На юг от реки Таски вздымались снежные громады гольца Козя — зубчатые, суровые, их вершины уходили далеко на восток, соединяясь с другими хребтами, которые рождали новые, ещё более мощные горные цепи. Вся эта величественная панорама была покрыта свежим снегом, и только по синеватым циркам, укрытым скалами, ложились косые тени вечернего солнца.

Горы в своём зимнем наряде были прекрасны и суровы. Их вершины, упираясь в тёмно-голубое небо, казались неприступными. Глубокие лощины, прорезавшие склоны, хранили в себе тайны — именно там зарождались бесчисленные ручьи, которые летом своим шумом пугали даже самых смелых зверей. А ниже, словно тёмный пояс, опоясывала горы лента кедрового леса, густого и почти чёрного при вечернем освещении.

И ещё ниже — мёртвая тайга, та самая, через которую мы пробивались десять дней. Она лежала внизу, как гигантский труп, и только у самого берега Кизыра виднелись редкие тополя и кустарник, да на прибрежных возвышенностях иногда попадались одинокие берёзки, похожие на белые свечи.

Солнце садилось за горизонт, убирая с гор последние лучи. Из ущелий выползала темнота, и, обнимая горы, заполняла собой всё пространство. Ночь в Саянах наступала быстро и холодно. Я спустился в лагерь, где уже вовсю кипела работа — ставили палатки, чистили поляну, таскали дрова для большого костра, который должен был гореть до утра. Но в душе у меня было тревожно — где же наши собаки?

И вдруг, словно в ответ на мои мысли, из леса, прямо по нашему следу, выскочили две тени. Лёвка и Черня. Они остановились на краю поляны и, поджав хвосты, виновато посмотрели на нас. Увидев нас, они замерли, не решаясь подойти ближе. Их поведение было странным — обычно собаки с радостью бросались к людям, а тут они стояли, переглядываясь, будто советовались друг с другом.

— Что это с ними? — удивился я.

— Смотри, — Прокопий указал на Черню. — У него морда в крови, и бока раздуты.

Мы подошли к собакам. Лёвка, обычно нахальный и смелый, согнулся дугой и, семеня ногами, между которыми путался хвост, попытался спрятаться за колодиной. А Черня, более мягкий и ласковый по характеру, вдруг упал на спину, поднял лапы кверху и, глядя на нас, виновато поджал уши. В его взгляде читалось: «Братцы, не бейте меня, хоть я и виноват».

Прокопий подошёл к нему, нагнулся. На белом галстуке, который шёл от шеи по груди Черни, были видны следы крови — не медвежьей, а свежей, только что.

— Так вы что, задавили медведя? — голос Прокопия дрогнул.

Черня уловил в его тоне прощение и тут же встал, но продолжал вопросительно смотреть на охотника. Он не знал, наказание или похвала ждёт его. Я подошёл к Лёвке и заметил у него раздутый бок и засаленную, испачканную в жире морду.

Прокопий быстро отстегнул кожаный ремень и замахнулся, но Черня опять упал на спину и, приподняв лапы, принялся отмахиваться ими, будто защищаясь. Лёвка, увидев расправу над приятелем, вдруг поджал хвост и, закинув его на спину, рванул в сторону, но через несколько прыжков остановился и оглянулся.

— Кто сало ел? — грозно спросил Прокопий, держа ремень над Черней.

Собака, пряча голову, визжала и ёрзала у его ног.

— Черня, на первый раз тебе это пройдёт, — смягчился Прокопий. — Но помни, в следующий раз шкуру сдеру. А ты, — он повернулся к Лёвке, — придёшь, я тебе покажу, негодный пёс!

Но мы оба понимали, что отучить Лёвку сдирать сало с убитого зверя невозможно. Это было его страстью, его наваждением. Только ради сала он готов был насмерть драться с медведем, лезть на рогатого лося, днями гоняться за диким оленем. Он помнил каждую обиду и если однажды ты застрелил жирного зверя и забыл его покормить, он мог не появляться в лагере по несколько дней, скрываясь в тайге и выказывая своё недовольство. И вот теперь он научил этому и Черню.

— Завтра надо заставить их вести нас к медведю, — проговорил Прокопий, поглядывая на лежащего перед ним Черню. — Не пропадать же добру. В хозяйстве всё пригодится.

Мы пошли к костру. Над горами уже спустилась первомайская ночь. Светила луна, и её лучи, отражаясь в волнах реки, покрывали поверхность серебристым узором. Горы казались ещё ближе, ещё более величественными в этом ночном сиянии. В небе играли звёзды, и широкой полоской светился Млечный Путь. Изредка небо прорезали метеоры, оставляя за собой короткий, мгновенный след.

Я долго не мог уснуть. Ворочался в палатке, смотрел на отблески костра, играющие на брезентовой стене, и думал о случившемся. Чалка, с его диким норовом и гордой статью, был для нас не просто лошадью. Он был частью нашего маленького мира, его душой и энергией. И вот его нет. Его жертва не была напрасной — мы наказали зверя. Но почему на душе так тяжело? Может быть, потому, что смерть всегда приходит не вовремя, и никогда к ней не привыкнешь, сколько бы ни видел её.

Утром праздновали Первое мая. Завтрак был необычным по содержанию — все принарядились, повеселели. Даже в этой дикой глуши, вдали от близких и среди суровой природы Саяна, люди смогли устроить себе праздник. Мы пили чай, вспоминали родные дома, смеялись. Но в глазах у каждого читалось одно — мы не успокоимся, пока не найдём того медведя.

Прокопий, как только мы закончили завтрак, подошёл ко мне.

— Надо идти, — сказал он коротко. — Искать зверя. Собаки должны нас привести.

Я согласился. Мы взяли штуцер, берданку, немного хлеба и соли. Стоило мне только взяться за оружие, как Лёвка и Черня сразу оживились. Они забегали, начали повизгивать и глядеть на нас с таким выражением, будто говорили: «Наконец-то! Мы ждали этого!».

На лодке мы спустились по Кизыру до порога, а дальше пошли берегом. Дошли до нашей старой стоянки, где ещё стояли колья от палаток и лежали обгоревшие концы дров. Всё выглядело так, будто мы покинули лагерь только вчера. Но следов собак, которые вели бы к медведю, не было.

— А куда идти-то? — вырвалось у меня.

Собаки тоже вопросительно посмотрели на нас. Они ещё не понимали, чего от них хотят, и смотрели то на меня, то на Прокопия, ожидая команды. Мы держали их на поводках, не давая рваться вперёд.

— Если мы пойдём вправо, они будут рваться вправо, — сказал Прокопий. — Влево — влево. Они везде будут тянуть нас. Но надо заставить их показать тот путь, каким они возвращались вчера.

Мы знали, что наши собаки никогда не ходят напрямик, а возвращаются всегда своим следом, повторяя в обратном порядке весь путь, который проделали. Но определить, откуда они пришли, можно было только по следам. Увы, вчерашний снег растаял, и следы исчезли.

Тогда мы решили прибегнуть к испытанному способу. Прокопий взял Лёвку и пошёл к трупу Чалки, а затем на увал, придерживаясь того направления, каким собаки гнали вчера медведя. Я остался на месте с Черней, чтобы наблюдать за его поведением.

Если бы мы ошиблись, Черня отнёсся бы к уходу Лёвки равнодушно. Но он вдруг забеспокоился, нервно переставляя лапы, и не отрывал глаз от товарища. Чем дальше уходили Лёвка с Прокопием, тем сильнее становилось его беспокойство. Он начал повизгивать, скулить, а когда Лёвка скрылся за деревьями, Черня, обиженный такой несправедливостью, стал тянуть меня вперёд, выражая негодование.

«Лёвку кормить повели, а я разве меньше голоден?» — читалось в его поведении. Это была ревность, чисто собачья, но именно этого мы и добивались. В Черне проснулась звериная жадность, подкреплённая обидой.

Я отпустил его. Черня тут же рванул вперёд, натягивая поводок, и вскоре догнал Прокопия и Лёвку. Когда он обогнал брата, ревность его прошла, он повеселел и, помахивая хвостом, уверенно пошёл вперёд.

Черня был старше Лёвки на два года, но это не мешало им быть братьями по духу. Оба были хорошими зверовыми собаками, но характеры у них были разные. Черня — ласковый, покладистый, в работе темпераментный и понятливый. Лёвка — нахальный, грубый, но азартный и бесстрашный. В критический момент мы всегда обращались к Черне — с ним было легче договориться. Он быстрее понимал, что от него требуется, и выполнял команды с той точностью, которой можно было только восхищаться.

И вот теперь, следуя за Черней, я в очередной раз удивлялся его работе. Какое невероятное чутьё, какая память! Он уверенно вёл нас по следу, который был скрыт под слоем растаявшего снега. Он находил приметы, которые человек никогда бы не заметил: перевёрнутая палочка, примятая трава, запах, оставленный на ветках и листьях. Даже спустя время, когда казалось, что все следы исчезли, Черня продолжал вести нас с непоколебимой уверенностью.

Мы спустились в ложок. На размокшем снегу теперь явно виднелись следы борьбы — сбитый колодник, сломанные сучья, клочья медвежьей шерсти. Кое-где остались даже отпечатки лап. Чем дальше мы продвигались, тем чаще зверь останавливался. Он явно ослабевал.

Через час в просвете между сопками показалась голубая лента Кизыра. Мысль о том, что медведь мог переплыть реку, встревожила меня. Но Черня, дойдя до берега, тут же свернул вправо и вывел нас наверх, к небольшой поляне. Именно здесь произошла последняя схватка собак с медведем.

Мы увидели картину, от которой захватывало дух. Лес вокруг был изломан, словно здесь прошёл ураган. Колодник был сломан, пни выворочены, земля перепахана. В центре поляны лежала развороченная муравьиная куча, муравьи в панике метались по сторонам. Судя по следам, схватка была страшной.

— Не зря собаки его здесь держали, — сказал Прокопий, осматривая поляну. — Если бы он успел уйти в чащу, ничего бы они не сделали. Могли бы и отступиться.

Действительно, в густом ольховнике собакам было бы трудно справиться с медведем, но они задержали его на поляне и измотали до предела. А потом, когда зверь вырвался и бросился по крутому откосу вниз, собаки вцепились в его задние ноги и, волочась следом, тормозили его бег. Медведь, отгребаясь передними лапами, кое-как добрался до подножия, где, обняв старую пихту, уже мёртвый рухнул на землю.

Мы спустились к пихте. Зверь лежал на боку, его глаза были закрыты, и только глубокая рана на груди свидетельствовала о том, что он погиб от пули. Вторая пуля прошла через край лёгких и застряла в левой задней ноге. Даже будучи раненым, он сумел уйти так далеко и так яростно сопротивляться.

— Шестнадцать килограммов сала, — с уважением произнёс Прокопий, осматривая тушу. — Крупный самец. И годный.

Мы разделывали медведя. Собаки, получив свою долю, снова набивали животы. Лёвка, несмотря на то что уже съел больше, чем мог вместить его желудок, подошёл к выброшенным кишкам и с остервенением сдирал с них жир. Мы с Прокопием переглянулись и усмехнулись — охотничья натура брала своё.

Разведя костёр на берегу, мы отдыхали и грелись. Черня лежал рядом со мной, изредка поглядывая на огонь, где для него жарился кусок мяса. Когда он заметил, что я смотрю на него, он подполз ближе и подставил голову под мою руку.

— Ну погладьте, погладьте же его! — сказал Прокопий, прихлёбывая горячий чай. — Посмотрите, как он ласкается. Эх, не содрать бы нам без них-то медвежьей шкуры.

Я обнял Черню и прижал к себе. Он был тёплый, пахло от него мокрой шерстью и дымом костра. Он довольно зажмурился, и я почувствовал, как он виляет хвостом.

Лёвка, увидев эту сцену, подошёл ко мне, ткнулся засаленной мордой в колено и тоже потребовал ласки. Я погладил его по голове, и он, довольно урча, улёгся у моих ног.

Мы сидели у огня, смотрели на реку и вспоминали события двух дней. Чалка, медведь, собаки — всё это сплелось в один тугой узел, и мысль о расплате была горькой и сладкой одновременно. Мы наказали зверя, но цена этой победы была высока. Однако тайга есть тайга, и в ней свои законы. Здесь нет случайностей, нет несправедливости, и каждое действие имеет свои последствия.

Солнце садилось за горизонт, окрашивая горы в багровые тона. Мы решили переночевать на этом месте, а завтра с утра отправиться обратно в лагерь. Ночью я долго сидел у костра, глядя на огонь и слушая, как где-то вдалеке перекликаются птицы, как плещется вода в реке. В голове крутились мысли — о жизни и смерти, о красоте и жестокости природы, о том, что каждый из нас, будь то человек или зверь, рано или поздно платит по счетам.

И только Чалка, гордый и свободный, уже никогда не заплатит ни за что. Но он будет жить в нашей памяти — как напоминание о том, что мир дик и суров, но именно таким он и должен быть.

Мы возвращались в лагерь, когда над горами занимался рассвет. Солнце поднималось медленно, разгоняя утренний туман, и первый его луч коснулся снежных вершин. Ветер стих, и в тайге стало непривычно тихо — ни шороха, ни треска. Только наша лодка мерно рассекала воду, и собаки, уставшие от сытного обеда, лежали у ног, сладко посапывая.

На причале нас встречали товарищи. Увидев медвежью шкуру, они радостно загалдели, помогли вытащить лодку, развели большой костёр. Праздник Первого мая продолжился — теперь уже по-настоящему, с песнями и шутками, с тёплым чаем и шкворчащим на вертеле мясом.

Я же смотрел на реку, на горы, на небо и думал — это только начало. Мы только ступили на порог великого Саяна, и впереди ещё сотни километров тайги, сотни открытий и испытаний. И каждый из нас — я, Прокопий, Ширан, Алексей — и даже наши собаки Лёвка и Черня — мы все часть этой земли. И мы готовы к тому, что ждёт нас впереди, потому что знаем главное: в тайге надо платить по счетам. И тот, кто не боится расплаты, всегда найдёт путь.

А над горами вставало солнце, и казалось, что весь мир был создан только для того, чтобы мы видели эту красоту и помнили о ней всю жизнь.

Источник🕵